Пятница началась на кухне, где на столе легло всё моё скромное хозяйство: паспорт, блокнот с тремя выписанными расхождениями и телефон со снимком листа и открытым подтверждением о регистрации обращения. Сама папка в тёмно-синей обложке ночевала в ящике под стойкой «Паруса». Вчера, в паузе четверговой смены, сам нашёл общедоступную приёмную и отправил туда снимки вместе с тремя пометками о расхождениях; в ответ пришла сухая строка «принято». Скромный трофей, зато отныне у моего отказа от помощи человека в сером костюме имелись дата и предмет.

Перечитал заметку, которую набил ночью перед сном: «Позвонить Ковалёву», а ниже два вопроса — где взять документы собственного дела и кто проверит исходную запись. Паспорт лежал поверх блокнота, как главный козырь перед раздачей. До звонка майору оставалось допить чай и решить, с какой фразы начать разговор о том, что меня хоронят канцелярским способом.

В дверь постучали — коротко, властно, с паузой, рассчитанной ровно на то, чтобы хозяин успел дойти от кухни до прихожей.

На лестничной площадке стояла Валентина Петровна в халате, с пустой перечницей в руке.

— Опять у меня перец кончился, Димочка, — она протянула баночку и тут же прищурилась на раскрытый паспорт в моей ладони. — А это ты чего? Теперь у тебя перец по паспорту выдают?

— По паспорту выдают совсем другое, и там как раз разбираются, выдали его мне или покойнику, — посторонился, пропуская её внутрь. — Зайдите на минуту, Валентина Петровна. Приправу отдам и заодно кое-что уточню.

— Спрашивай, пока молодой, — она прошла на кухню, окинула взглядом стол с бумагами и опустилась на табурет с видом человека, который сел основательно. — Смена у меня с двух, до тех пор я вся твоя.

Достал из шкафа свою перечницу и поставил рядом с её баночкой. Острая пыль из моей перечницы ударила в нос, едва я сдвинул её крышку, — в глазах защипало, и на секунду захотелось чихнуть прямо в документы. Утёрся рукавом и повернулся к гостье.

— Вы Диму из этой квартиры давно знаете, — я присел напротив, придвинув к ней обе ёмкости. — Скажите, каким он вам запомнился.

Валентина Петровна попробовала крышку ногтем, потом ладонью, баночка сопротивлялась. Она протянула её обратно через стол.

— Сначала открой. Потом про тебя расскажу, — она сложила руки на коленях и уставилась на меня, как экзаменатор. — Откроешь — значит, ты и есть тот самый Дима. Чужой человек с этой крышкой быстро сдаётся, она тут заколдованная.

— Сейчас откроем, — принял баночку, обхватил крышку поудобнее и провернул с усилием; металл жалобно скрипнул и сдался. Насыпал ей перца до краёв, вернул полную баночку и отодвинул свою пустую перечницу. — Держите, до краёв, как заказывали.

— Годится, — Валентина Петровна заглянула внутрь, принюхалась и довольно кивнула; от её движения снова пахнуло жгучим, и я поспешно отодвинулся, берясь за чашку. — Значит, слушай. Жилец ты заводной. Возвращаешься под утро, ключом в замок по пять минут попадаешь, а я за стенкой считаю. Зато здороваешься всегда, даже когда лестницу толком не видишь.

Справка о смерти на фоне такой характеристики начинала выглядеть рекомендательным письмом. Соседка говорила о прежних ночных возвращениях и о сидящем перед ней человеке одним дыханием, без шва: для неё тот, кто воевал с замком под утро, и тот, кто сейчас отвинтил ей крышку, были один и тот же жилец. Именно это мне сейчас и требовалось — живое узнавание рядом с бумажной неразберихой.

— Характеристику можно покороче, — я отхлебнул остывший чай и поморщился. — Мне бы остаться живым к её концу.

— А что такое? — она постучала пальцем по краю баночки и покосилась на блокнот. — Опять истории? Смотрю, бумаг у тебя прибавилось, как у моего покойного мужа перед пенсией.

— История одна, длинная, — я положил ладонь на паспорт. — Кто-то записал меня умершим, Валентина Петровна. По документам. А я по этим документам планирую ещё пожить, поэтому собираю людей, которые подтвердят: я — это я.

— Как это — записали умершим? — брови у неё взлетели так высоко, что халат зашевелился. — Ты же вот он, сидишь, чай пьёшь. Живой. Ночью опять дверью хлопал, я слышала!

— Дверью хлопал, признаю, — я указал на свой паспорт. — Покойники, насколько знаю, так громко не возвращаются, так что вы мой главный свидетель. Вам могут позвонить по этому делу и спросить, знаете ли вы жильца из этой квартиры. Подтвердите, что знаете?

— Подтвержу, конечно, — она махнула рукой так, будто отгоняла муху. — Я тебя с самого въезда знаю. Пусть звонят, я им расскажу.

— Расскажите, только без подробностей про замок, — я потянулся за телефоном и открыл заметку. — Когда вам удобнее принять звонок?

— После смены, — она поднялась, прижимая баночку к груди, как награду. — Я медсестра, сам знаешь. С двух до шести я у больных, телефон у меня в тумбочке, а после шести звони — буду дома, с вареньем.

— Записал: после шести, — я внёс время в заметку и показал ей экран. — Спасибо, Валентина Петровна. Вы сейчас единственный человек, который подтвердил, что я живой, причём совершенно бесплатно.

На миг перед глазами высветились зелёные строки:

Свидетель: Валентина Петровна. Готова подтвердить, что знает жильца квартиры (со слов). Стоимость: перец.

Перечница опустела, зато свидетель остался доволен. С бухгалтерией булочки спорить было трудно.

— А что, остальные платно подтверждают? — она остановилась в дверях и оглянулась с искренним удивлением.

— Остальные пока сомневаются, — я проводил её до порога и убрал паспорт в карман куртки. — Не теряйте перец, это стратегический запас.

— Ты держись, Димочка, — она уже шагнула на площадку и добавила через плечо: — И если что, у меня в шкафу ещё горчица есть. На всякий случай.

Дверь закрылась. На кухонном столе ждали блокнот и телефон с заметкой о двух вопросах. Соседское свидетельство легло в задуманную конструкцию первым кирпичом: человек, знавший жильца до моего появления в этом теле, готов подтвердить под присягой и вареньем, что жилец тот же самый. Оставалось понять, какой бумагой подкрепить это узнавание, — а с бумагами в моей жизни лучше всех был знаком майор, принимавший у меня показания.

Набрал номер Ковалёва, дождался гудков и поднёс трубку к уху.

Майор взял трубку после второго гудка.

— Распутин, — в трубке стукнула крышка термоса, следом донёсся приглушённый гул кабинета. — Говори коротко, совещание через час.

— Мне сорок минут хватит, — я выложил паспорт из кармана на стол, включил громкую связь и положил рядом телефон. — Вчера подал обращение через общую приёмную. По моему паспорту в работе материал, где меня свели с умершим тёзкой. Хочу прийти и собрать документы, которые связывают меня с показаниями, что вы принимали.

— Тёзкой, значит, — на том конце помолчали, потом раздался шелест бумаги. — Приходи к одиннадцати, найдём полчаса. Папку бери.

Крюк через «Парус» за папкой и дорога до отдела заняли около часа. В кабинете Ковалёв сидел за столом, заваленным папками потолще моей, и жестом указал на стул напротив. Положил перед ним тёмно-синюю обложку, поверх — телефон экраном вверх со строкой о регистрации.

— Зарегистрировано, и на том спасибо, — майор прочёл строку, повертел аппарат в пальцах и вернул.

— Что именно ты от меня хочешь, Распутин? — он откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе. — Формулируй.

— Помогите собрать документы, — постучал пальцем по папке. — Паспорт действующий, показания вы принимали лично, свадебные материалы тоже у вас. А на листе из этой папки я числюсь умершим. Папку мне вчера принёс в бар некий Валерий Викторович Седов.

Ковалёв помолчал, глядя на папку так, будто та была лично виновата в содержимом.

— Седова сносят вместе с тобой, Распутин, — он подался вперёд и опёрся локтями о стол. — Ты понимаешь, против кого затеял войну? Человек пришёл к тебе с готовым решением. Мой совет — сохрани голову.