— Он предлагал сохранить голову в обмен на мои будущие слова, — я придвинул папку на пару сантиметров ближе к майору. — Такую заботу мне уже продавали вместе с будущими заказами. Покупать второй раз дорого.

— Первичные записи за тебя запрашивать не буду, Распутин, — Ковалёв покачал головой и поднял ладонь, обрезая возражение. — Чужой материал — не моя работа. Я в нём ни исполнитель, ни заявитель. Это мой предел, и он твёрдый.

Предел был назван честно, без обёрток. На телевидении такие границы обычно прятали за словами «мы подумаем»; здесь человек хотя бы не обещал лишнего.

— Тогда мне нужен документ, где я уже назван свидетелем, — развёл руками над столом, обозначая его половину стола. — Вы принимали мои показания. Что из своего дела можете выдать мне, что направить по назначению — решайте сами. Я прошу только то, что уже существует.

Майор посмотрел на меня внимательнее и потянулся за блокнотом.

— Вот это разговор, — он раскрыл блокнот и начал писать. — Копию твоих показаний выдам, это твоё. Остальное направлю запросом, куда положено. Записываю.

— Раз уж вы пишете, — я дождался, пока ручка добежит до конца строки, — что со свадебным пакетом, складскими остатками и звукорежиссёром?

— Пакет у меня, — Ковалёв, не поднимая головы, отчеркнул на полях два пункта. — Остальное ещё проверяют. Про остальное спросишь после проверки.

— Тогда держу их открытыми, — открытые пункты легли в заметку отдельной строкой. — Вернусь к ним, когда будет ответ.

— Теперь про сроки, — майор закончил запись и положил ручку. — Первичная сверка идёт обычным порядком. Ответ придёт на следующей неделе, если повезёт.

На этих словах перед глазами снова развернулось вчерашнее красное окно:

Угроза стирания личности сохраняется.

Имя тела держало мою кармическую привязку, и если его сотрут, под угрозой окажется тот, кто за этим именем прячется. Булочка напомнила о сроке, а считать часы предстояло мне: до понедельника такое не ждёт.

— На следующей неделе он мне уже не понадобится, — я выдохнул и нажал на нужную строку в голове, как на клавишу. — Успеть надо до воскресенья, шестнадцати часов. Здесь, в материале, назначено исполнение. Проверьте, действует ли этот срок.

— Откуда у тебя воскресенье? — Ковалёв поднял глаза от блокнота.

— Прочитал вот на этом листе, вчера, собственными глазами, — я раскрыл папку и повернул её к нему нижней отметкой. — Смотрите.

Майор взял лист, придвинул настольную лампу и прочёл от первой строки до последней. Потом набрал номер с настольного аппарата.

— Ковалёв. По материалу Распутина, — он держал лист под лампой и вёл пальцем по нижней строке. — Назначение на воскресенье в силе? — Пауза. — Время назовите. И основание, по которому назначено.

Вторая пауза вышла длиннее первой. Мой желудок за эти паузы успел сжаться и разжаться трижды.

— Подтверждается, — Ковалёв положил трубку и посмотрел на меня поверх листа. — Воскресенье, шестнадцать ноль-ноль. Исполнитель подтверждает назначение. При исполнении твой паспорт признают недействительным — из-за сопоставления с умершим тёзкой.

— Как отменить? — я подался вперёд всем корпусом.

— Отменяет только исполнитель, — майор поднял палец. — И только по первичным основаниям. Ему нужны два ответа: от источника, который выдал твой паспорт, и от источника записи о смерти другого человека. Начинай с них. Два разных места, два разных запроса.

— Живой Распутин просит развести его с мёртвым, — стукнул ногтем по краю листа. — Оба пока проходят под одним именем.

— Смешно, — Ковалёв не улыбнулся, но уголки губ дрогнули. — Про дежурный канал слушай. Исполнение назначено на выходной, у исполнителя есть дежурный приём. Дам тебе порядок: сначала звонок, называешь себя и зарегистрированное обращение, сверяешь время. Потом передаёшь ответы.

— Записываю, — я стучал по экрану, а майор загибал пальцы: звонок, сверка времени, ответы источников. — Запросы отправлю отсюда, чтобы вы видели.

— Отправляй, — Ковалёв отложил блокнот и наклонился к моему телефону. — Только сохрани оба.

— К обращению привязываю два запроса, — открыл подтверждение регистрации и добавил запросы. — О выдаче паспорта и о записи смерти тёзки. Отправляю оба.

Нажал отправку.

— Оба сохранены, — добавил отправления в альбом к снимкам. — Работа началась сегодня. Дальше ответы и сверка, без них отмены не будет.

— Осталось последнее, — я вернул телефон в карман. — Люди из свадебного эфира. Марина передала накладные, бармен назвал Эдика, Ольга показала список. Их лица видел весь город. Если на свидетелей начнут давить — куда срочно передать рассказ?

Ковалёв помолчал дольше обычного, потом достал из ящика чистый лист и написал на нём несколько слов.

— Охрану я тебе не обещаю. Сведения приму, — он пододвинул лист через стол. — Порядок такой: передаёшь рассказ сюда, потом связываешься по этому же контакту и проверяешь, что он получен. Всё.

— Принято, — я сфотографировал лист, вложил его в паспорт и убрал паспорт в карман. — Передаю, проверяю получение. Договорились.

— За мной — копия твоих показаний, за тобой — подтверждение воскресного контакта, — Ковалёв сверил обе строки в блокноте и захлопнул его.

— Сходится, — поднявшись, я поблагодарил и уже в дверях услышал в спину:

— Распутин. Насчёт головы, — майор стоял у окна, заложив руки за спину. — Ты её береги сам. Я в этом деле — только бумаги.

В коридоре достал телефон и открыл контакт Армена. В студии первым делом искал человека, который видел случившееся собственными глазами; здесь такой человек совсем недавно уехал со свадьбы в машине Ковалёва. Где теперь Эдик и чем оплатить его откровенность — вот два вопроса, которые не решит ни один исполнитель.

Палец лёг на кнопку вызова.

Гудки шли долго. Я успел выйти из отдела, спуститься по ступеням и перейти через дорогу к скверу, где облетевшие липы стояли над скамейками, как пунктир. День был уже в разгаре, солнце грело исподтишка, по-осеннему обманчиво: присесть тянуло, а скамейки успели остыть. Выбрал скамейку у самой дорожки и сел — разговор предстоял такой, что лучше вести его, глядя на людей.

— Слушаю, Дима, — Армен отозвался наконец; за его голосом мурлыкало радио и шуршали пакеты. — Ты по делу или по душе?

— По делу, которое касается души, — вытянул ноги и посмотрел, как по дорожке катит коляску женщина с телефоном у уха. — Мне нужно поговорить с Эдиком. Как до него добраться?

Пакеты на том конце замерли.

— До Эдика, — Армен повторил это так, будто проверял слух. — Ты в курсе, что с ним стало после свадьбы?

— Знаю, что его забрал майор, — опёрся локтями о колени. — Дальше расскажи сам, только по порядку.

— По порядку так по порядку, — он отошёл от радио, голос стал ближе и тише. — Сначала сверху выпустили. Позвонили куда надо, его и отпустили. А потом Михалычевы нашли. Сейчас он в платной клинике, лежит.

Женщина с коляской прошла мимо.

— Выходит, на свадьбе я выиграл ему только отсрочку, — я выпрямился и переложил трубку к другому уху. — Встал между ним и подвалом, а старые счёты подождали его на выходе: сверху отпустили, снизу встретили. Тем, что было на свадьбе, перед его койкой уже не рассчитаешься. Он разговаривать может?

— Может, — Армен чуть помолчал. — Голова перебинтована, рёбра, но говорит. Ругается даже. Только твоя фамилия ему радости не добавит, Дима. Ты понимаешь.

— Понимаю, — перекинув трубку в другую руку, добавил: — Поэтому сначала позвоню не ему. Проверь мне допуск: короткий визит после моей смены, ночью. Кто согласует?

— Дежурные в клинике, по состоянию больного, — Армен вздохнул. — Я позвоню, узнаю. Ты к победителю с фруктами собрался, что ли?

— С фруктами к победителю ходить проще, — я поднялся со скамейки и поглядел на дорожку. — К проигравшему мне нужна вещь повесомее гостинца. Отсрочка, которую он сумеет проверить. Иначе наш разговор начнётся и закончится свадьбой, на которой я вызвал майора.