— Это ты правильно придумал, — в голосе Армена проступило уважение к чужой голове. — Звони Михалычу. Я перезвоню, как узнаю.

Номер Михалыча хранился в контактах с самой свадьбы, непотревоженный. Нажал вызов, развернулся от дорожки и встал спиной к ветру. Трубку сняли сразу, будто ждали.

— Распутин, — голос у Михалыча был ровный, как свежий асфальт. — Звонишь. Зачем?

— Прошу остановить дальнейшие действия ваших людей в отношении Эдика, — плотнее прижал трубку к уху: с таким собеседником круги обходятся дороже прямой улицы. — Пока я проверяю его сведения.

— Забавно, — на том конце что-то стукнуло, похоже, крышка пепельницы. — На свадьбе я слово сдержал. Майору отдал, праздник закончили. Ты сам видел: я свой долг исполнил до копейки. Что было после — уже другая история.

— Вижу и подтверждаю: свадебное слово вы сдержали, — я придержал телефон ладонью, а свободную руку сунул в карман, потому что ветер пробрался под куртку. — Поэтому не прошу признать старый долг. Тогда договариваемся заново. Мне нужен говорящий источник о тех, кто им распоряжался.

— Источник, — Михалыч повторил слово, как пробуют монету на зуб. — Эдик тебе наговорит сто килограммов. Что ты мне за него предложишь?

— Проверку, — я смотрел, как напротив через сквер идёт мужчина с авоськой, и говорил чётко, чтобы ни одно слово не потерялось в ветре. — Всё, что он расскажет, я проверю сам и принесу вам результат. Бутылка пришла на стол вашего внука. Проверенный рассказ поможет пройти дальше Эдика — до тех, кто его ставил на свадьбу.

— Вот это ты верно мыслишь, — асфальт в голосе чуть потеплел. — Эдик мне известен. А вот заказчики гуляют. Когда услышу результат?

— Как проверю — передам и обсудим, — я выдержал паузу и добавил главное: — До этой передачи и обсуждения — пауза. Ваши люди к нему не подходят.

Михалыч молчал долго, секунд десять, и за эти десять секунд мужчина с авоськой успел дойти до конца сквера и исчезнуть за углом.

— Ладно, — Михалыч наконец стукнул крышкой пепельницы. — Пауза до твоей передачи. Условие ты понял: за проверку сам отвечаешь. Принесёшь ветер — разговор будет другой.

— Повторяю условия вслух, — я вытянул спину, как перед эфиром. — Пауза до передачи и обсуждения проверенных сведений. Проверяю я, отвечаю я. Ваши люди получат указание?

— Сейчас, — он прикрыл трубку ладонью, и сквозь неё донеслась короткая фраза кому-то рядом. Потом голос вернулся: — Получили. Слышал сам.

— Тогда моя часть, — свободной рукой прикрыл второе ухо от ветра и перешёл на медленную, отчётливую речь. — По результату я приду к вам сам и буду ходатайствовать о прекращении расправы. Лично. Независимо от того, что он мне расскажет. А дело, которое ведёт Ковалёв, остаётся у Ковалёва.

— Честная раскладка, — Михалыч хмыкнул, и в этом хмыканье было больше тепла, чем во всём предыдущем разговоре. — Ходатайство от тебя приму. Жду вестей, Распутин.

Он отключился первым, как и полагается человеку, который диктует погоду. Снова устроившись на скамейке, посмотрел на тёмный экран. Обещание было принято — и придётся вернуться к нему с тем, за что поручился, даже если рассказ Эдика окажется беднее обещаний. Раньше я уговаривал гостя переждать рекламу; на этот раз выторговал человеку время, за которое должен подготовить следующий разговор.

Сбоку легла строка:

Пауза: до передачи и обсуждения проверенных сведений. Проверку ведёт носитель.

«Сам подписался, булочка. И к Михалычу с ходатайством пойду сам».

— Слушаю, Армен, — его звонок застал меня минут через двадцать, на подходе к остановке. — Что с допуском после смены?

— Допуск есть, — Армен начал без предисловий, и в трубке снова зашуршали пакеты. — Предварительный. Дежурный персонал разрешит короткий визит после твоей смены, если больной будет в состоянии. Минут десять-пятнадцать, не больше. Ночью они смотрят сквозь пальцы, если без шума.

— Принято: после смены, коротко, тихо, — пропустил подъехавший автобус, чтобы дослушать. — Проверять паузу буду через тебя, Армен. Ты мой единственный канал в обе стороны.

— Давно хотел быть каналом, — хохотнул он. — Езжай работай. Вечером напомню.

В автобусе достал календарь и разложил остаток суток по клеткам: смена, дорога в клинику, сон после неё — обязательный, как ингредиент, без которого коктейль разваливается; а дальше суббота, и около десяти вечера у меня дома — встреча с Мариной. Она так и не ответила, но время названо, и там мы продолжим искать способ обмена. Между сменой и клиникой оставался ещё один кусок работы: до поездки к Эдику надо договориться о зале для собственных поминок. С Соколовой лучше говорить до начала смены, пока её время ещё принадлежит ей самой.

Выйдя на своей остановке, пошёл к «Парусу» пешком, разминая затёкшие ноги и обкатывая в голове первую фразу для хозяйки зала.

Соколова нашлась в своём кабинете над залом, за столом, где расписание недели лежало под стеклом, как экспонат. На мой стук она подняла голову, окинула меня взглядом бухгалтера, принимающего странную накладную.

— Садись, раз пришёл до смены, — она указала на стул и положила ручку поперёк расписания. — До смены ко мне ходят либо отпрашиваться, либо что-то просить. Слушаю.

— Мне нужен зал в воскресенье, — я сел и положил на край стола обе руки, чтобы они не бегали. — С тринадцати до половины четвёртого. Поминки.

— Чьи? — она сняла очки и отложила их на расписание.

— Мои, — я выдержал её взгляд и уточнил: — Поминки по живому сотруднику. По мне. Есть причина собрать людей и оставить публичный след: пока исполнитель сравнивает первичные записи по моему обращению, камера сохранит, когда я подтвердил обращение и какой ответ получил.

Соколова посмотрела на меня долго, потом на расписание под стеклом, потом снова на меня.

— У тебя после поминок смена, — она постучала ногтем по воскресной клетке. — К открытию зал свободен. Это единственное условие, остальное меня не касается.

— Начинаем в тринадцать, — я наклонился к стеклу и обвёл пальцем нужную клетку. — К половине четвёртого живые расходятся, к шестнадцати бар готов к работе. Ведущий лично проверит, все ли живые пришли.

— Ведущий — это ты, — она хмыкнула и вернула очки на нос. — Рабочая граница мне подходит. Впишу. Но если в шестнадцать в зале останется хоть один венок — вычту из твоей поминальной программы.

— Венков не будет, — я поднялся и задвинул стул. — У нас лёгкий формат: живые поминают живого, все расходятся довольные.

Внизу, в зале до открытия, горел только рабочий свет. Ольга стояла на своей станции и раскладывала салфетки стопками, ровными, как колода. Подошёл к её концу стойки и привалился к ней бедром.

— В воскресенье у меня событие в зале, — я кивнул в сторону кабинета. — С тринадцати до половины четвёртого. Барная работа за тобой, оплачиваемая: выдача и порядок — твои. Программу веду я.

Ольга оторвалась от салфеток и посмотрела поверх стопки.

— Выдача моя, — она отодвинула одну стопку на сантиметр и выровняла её краем ладони. — Ты ведёшь. Смету покажешь до воскресенья.

— Покажу, — я провёл пальцем по стойке, принимая расклад. — Твой участок — твой. Вмешиваться не стану.

— Вот это новость века, — она вернулась к салфеткам, но голос у неё был рабочий, без льда. — Иди дальше собирай свою бригаду, организатор.

Костю нашёл в подсобке, где он разбирал провода, — клубок из чёрных змей и один человек с фонариком.

— Говори, только провода не трогай, я их по цвету раскладываю, — Костя посветил мне в глаза фонариком и остался сидеть на коробке.

— Полная запись, — перечислял я на пальцах, прислонившись к стеллажу. — Резерв на второй носитель. И показ только согласованных публичных сведений: программа, время, люди. Служебные приложения уходят в закрытый канал, в эфир ни одной бумажки.

— Понял, — Костя отложил фонарик и поднял на меня глаза. — Свадьбу я сохранил целиком, тут сделаю так же. Два диска минимум, третий — тебе под подушку. А что за сведения публичные?