— Анонс и то, что я скажу с микрофона, — я похлопал по стеллажу и отлип от него. — Остальное — между мной и исполнителем. Камера работает для архива, архив работает для сверки. Ты свадьбу сохранил, Ольга удержала отдельный стол — здесь так же: каждый ведёт свой участок самостоятельно. Разница одна: главный гость на этот раз я.

Команда за неделю научилась понимать меня с полуслова, что для телевизионщика звучало как сказка.

Потом вышел в коридор и набрал дежурный канал исполнителя по записи от Ковалёва.

— Дмитрий Распутин, — остановился с телефоном у уха. — Звоню по зарегистрированному обращению.

— Слушаю вас, — женский голос прозвучал без единой неровности, будто к нему приложили линейку. — Ваши ответы примут в воскресенье, до начала исполнения. Личное подтверждение обращения — по паспорту.

— То есть живой заявитель должен явиться и подтвердить, что продолжает настаивать на своей жизни? — я опёрся плечом о стену коридора и посмотрел в потолок.

— Сверка производится по лицам и документам, — ни одно слово не съехало с линейки. — Явка заявителя с ответами источников — в воскресенье до шестнадцати часов.

— Принято, — я записал условия в заметку, рядом с пометкой о двух запросах. — К утру воскресенья мне нужны ответы обоих источников. Спасибо.

Условия прозвучали так же прямо: запись сохранит мой путь, решение потребует оснований, и их ещё предстояло получить.

— Слушаю, Дима, только коротко, — Нина взяла трубку за сорок минут до открытия, и на фоне у неё зашипела кофемашина. — У меня тут молоко на пару.

— По «Бульбулю» предлагаю считать одинаково, — я присел на подоконник в полутёмном конце зала. — Сопоставимые шестидневные торговые окна против прежних ста двенадцати оплаченных порций. Одинаковые периоды, одинаковый счёт.

— Сравниваем одинаковые периоды и оплаченные порции, принимаю, — она помолчала, видимо, записывая. — Порог?

— Сто одна порция удерживает мои пять процентов, — я загнул палец, хотя она этого не видела. — Сто — уже падение больше десятой части. Так считаем до конца периода сверки. Воскресную смену ставлю отдельной строкой наблюдения.

— Договорились, — кофемашина на том конце дожала свою порцию и замолчала. — Пришли мне это сообщением, чтоб на стену.

Система вывела свою строку расчёта:

«Бульбуль»: 5% с бокала. Условие сохранения: не менее 101 оплаченной порции за сопоставимый шестидневный период.

Одной порцией промахнулся — и работаешь дешевле. Нине на стену — в самый раз.

— Отправляю, — условия ушли ей текстом, и я тут же открыл общий чат команды. — Ольга, Костя, воскресенье: начинаем в тринадцать, к половине четвёртого расходимся.

— Видела, — Ольга, не отрываясь от станции, подняла над головой большой палец. — Выдача на мне, как договорились.

Подтверждённый дежурный контакт закрепил возле задачи получить два ответа. Последним делом набрал в телефоне анонс: воскресенье, тринадцать ноль-ноль, «Парус», организатор Дмитрий Распутин. Собственное имя в строке «организатор» выглядело странно и приятно — впервые за обе жизни я назначал событие от себя и для себя.

— Чего это ты печатаешь до смены? — Ольга заглянула через плечо в экран и прочла строки. — «Поминки при жизни». Дима, ты решил похоронить себя до выходных?

— Почётное захоронение при жизни, — я погасил экран и убрал телефон в карман. — Программа и время внутри, сверка остаётся снаружи. После своих похорон мне ещё наливать живым, так что начинаем работать.

— Самобичевание с анонсом — это новый жанр, — она забрала свой поднос и пошла к станции. — Ладно. Венки не заказывай, я за баром буду.

Дальше пятница забрала нас целиком.

— Голову с поминками оставь до воскресенья, — Ольга перекинула мне через стойку чек на два коктейля. — Сейчас мне нужны твои руки.

— Руки на месте, — лёд уже сыпался в шейкеры. — А голова пусть держит расписание, ей всё равно больше делать нечего.

Зал заполнился ровно в четыре, и до глубокой ночи руки работали, а голова держала сетку: два ответа, контакт исполнителя, пауза Михалыча, визит после смены, дорога, сон, суббота с Мариной. Между заказами Костя протиснулся к стойке и показал два пальца, потом один.

— Два носителя, один тебе под подушку, — он похлопал себя по карману. — Оба проверил.

— Подушку не перепутай, — я сунул ему стакан воды и вернулся к заказу. Соколова, проходя через зал, задержалась у стойки.

— Вписала, — она щёлкнула ногтем по краю стойки, как по стеклу своего расписания. — Воскресенье твоё с тринадцати до половины четвёртого. В шестнадцать открываемся, и чтобы в зале все были живые.

— Покойник лично проследит, — выставил перед гостем стакан.

Смена собиралась сама: за стойкой и у пульта стояли люди, которые уже один раз прошли со мной свадьбу.

Последний гость, упорный любитель пива в очках с толстой оправой, допил, расплатился и ушёл за полночь, пожелав «творческих». Зал опустел сразу, как выключенный экран.

— Закрываюсь, — Ольга щёлкнула кассой и подхватила сумку. — Стойка за тобой. И не вздумай в воскресенье выглядеть как покойник — у тебя мероприятие.

— Постараюсь соответствовать афише, — я взял тряпку и прошёлся по стойке от края до края.

Она ушла, и «Парус» остался мой: тихий, с погашенной верхней подсветкой, с запахом мойки и апельсиновой цедры, от которого сводило рот. Посмотрел в тёмное зеркало за бутылками на человека, у которого через полтора дня назначены собственные поминки, и подмигнул ему. Потом достал телефон, пролистал анонс до строки «организатор» и отправил Армену сообщение: «После смены выезжаю. Подтверди допуск».

Дежурная медсестра на посту сверила мою фамилию с запиской, покосилась на пакет с водой и поднялась из-за стола.

— Десять минут, — она повела меня по тихому коридору, пахнущему антисептиком так, что в носу пересохло. — Больной после снотворного в сознании, но не шумите. Если начнёт жаловаться — выйдете сразу.

— Десять минут, тихо, выйду, — отсчитав условия на пальцах, притормозил у двери с нужным номером. — Спасибо.

Эдик лежал на приподнятой койке, перебинтованный по самые брови, с синяком, уходящим под повязку. На тумбочке теснились графин, кружка и телефон в трещинах. Услышав шаги, он повернул голову и узнал меня мгновенно — в незабинтованном глазу мелькнуло что-то вроде азарта боксёра, выходящего на реванш.

— Посмотреть пришёл? — голос у него был хриплый, но язык работал. — Как тебе результат свадьбы, Распутин? Полюбуйся, твоя работа.

Поставил пакет с водой на тумбочку, отодвинув кружку, и сел на единственный стул у койки. Раньше он выходил ко мне с микрофоном и готовым обвинением; обвинение осталось то же, а говорить ему приходится с больничной койки, и микрофон заменила хрипотца.

— Мне хватит пяти минут на одну сделку, — я достал телефон и положил его на колено. — Выслушай сначала, что успел сделать до приезда.

— Сделка, — Эдик фыркнул и тут же поморщился: фыркать с такими рёбрами было больно. — Чего ещё тебе от меня надо, после всего?

— Я договорился с Михалычем о паузе, — наклонился к койке, выговаривая каждое слово. — До передачи и обсуждения проверенных сведений его люди к тебе не подходят. Указание передано. Проверить можешь через Армена: свяжись с ним, пусть уточнит у Михалыча.

Эдик уставился на меня единственным распахнутым глазом, и в этом глазу боролись жадность и опыт.

— Пауза, — он повторил слово и усмехнулся уголком рта. — Мне нужно, чтоб ко мне больше никто из его людей. Совсем. Насовсем. Гарантируешь?

— За Михалыча обещать не могу, — я покачал головой и придвинул стул на полшага ближе. — Моё слово имеет такой предел: проверю твои сведения и сам приду к нему просить прекратить расправу. Лично. А за прежнее дело отвечаешь отдельно — оно у Ковалёва.

— Ты меня уже майору сдал, — Эдик отодвинул воду, которую я принёс, нетерпеливым тычком. — А теперь пришёл торговаться за мои сведения куском паузы. Больше дать не можешь, меньше брать не хочешь. Ловко.