На верхней строке он написал одно слово:

«Распутин».

Он поставил после фамилии точку и накрыл страницу рукой. Несколько секунд он смотрел на остановленный кадр. Лицо ведущего было неподвижно, зато позади него застыл целый зал свидетелей.

Седов отмотал запись чуть назад и дослушал фразу до конца: Распутин назвал имя и фамилию, потом — что он ведущий этой свадьбы и свидетель по делу. Седов снова остановил видео, ещё раз сверил услышанную фамилию с записью в блокноте и обвёл её тонкой рамкой. Первое слово в новой записи получилось чётким, без помарок.

Седов взял телефон, выбрал контакт помощника и приложил трубку к уху. Гудок прозвучал дважды.

— К четвергу соберите по этому человеку всё, что есть в базах, — он придавил открытую страницу колпачком ручки. — Распутин. Дмитрий. Сегодняшняя свадьба Волковых, ресторан «Золотой век».

Он выслушал короткое «есть» и нажал отбой. Затем закрыл блокнот, убрал его в ящик и повернул ключ.

На экране по-прежнему стоял ведущий свадьбы. Седов посмотрел на его лицо ещё раз, после чего выключил монитор. В тёмном стекле на мгновение осталось только его собственное отражение и жёлтая полоса лампы за плечом.

Всю неделю после свадьбы мой телефон работал, как городская справочная: кто-то хотел поздравить, кто-то — продать мне рекламу у себя в лифте, а к четвергу повадились доставать с заказами. До «Паруса» добрался за час до смены, когда в зале после утренней уборки ещё стояла тишина, сел за стойку со списком заявок и начал разбирать урожай. В низкой подсветке посверкивали чистые бутылки, Ольга на своём конце станции пересчитывала кассовую ленту и демонстративно не замечала моего появления. С тех пор прошло пять дней, а личное у неё со мной так и висело в воздухе, как недолитый шот: рабочие вопросы решала по делу и коротко, всё остальное держала на паузе.

Звонок застал меня на второй странице заявок. Номер незнакомый, а в трубке — человек, привыкший, что его слушают сразу.

— Мне нужен тот ведущий, под которого Волков запел, — мужчина выложил главное и только потом спохватился: — Добрый день. Сегодня вечером, юбилей, гостей сорок. И бар ваш чтоб приехал туда же, всё одним пакетом. Сколько?

Повертел ручку между пальцами и отложил. Он не торговался — он покупал, а эти две породы заказчиков я различал с первой фразы, как постоянника и случайного гостя.

— Ведение — восемьдесят тысяч, — я подтянул к себе бутылку сиропа и открутил крышку, привычно, одной рукой. — Бар — отдельной сметой: ингредиенты, люди, логистика. Быстро посчитаю под ваш зал.

— Годится, — цену он принял так, будто я назвал стоимость такси. — Смету пришлите к пяти. Значит, к шести вечера ждём вас с командой, адрес скину.

— К шести вечера ждать придётся кого-то другого, — я понюхал сироп из барменского любопытства и вернул бутылку на место. — Я здесь, за этой стойкой, с четырёх до утра. Предлагаю ближайшую свободную дату.

— Молодой человек, — мужчина отчеканил обращение; я переложил трубку к другому уху. — Я вам сейчас объясню про срочность и про то, кто у меня в гостях. Переносить такой вечер — отдельная головная боль.

— Понимаю, — я вытащил из холодильника лоток с лаймами и принялся нарезать кружочками, зажав трубку плечом у уха. — Зато ведущий, которого вы хотите, сегодня уже нанят — мною самим, на барную смену. Могу предложить субботу на следующей неделе: она у меня свободна. Качество будет то же самое, а ведение обойдётся вам без наценки за чудо.

— Суббота… — на том конце засопели, перелистнули что-то. — Так. Это через сколько дней?

— Через девять дней, — лайм ложился на доску ровными зелёными кружками; руки резали сами, а голова уже держала перед глазами две сетки: мой график и его вечеринки. — Зал у вас свой или банкетный?

— Банкетный, «Усадьба» на Рублёвке, — он назвал адрес так, будто это само по себе аргумент. — Хорошо. Присылайте программу и расчёт по напиткам. К пяти, договорились?

— К пяти я уже за работой, пришлю в паузу, — я сполоснул нож и убрал нарезку в гастроёмкость. — Программу получите до вечера точно.

— Только не подведите, — бросил он таким тоном, словно уже подписал мне трудовую, и нажал отбой.

Сохранил запрос в заметки и наткнулся на взгляд Ольги: ленту она досчитала и теперь разглядывала меня поверх кассового аппарата с выражением ревизора, который нашёл недостачу в чужой жизни.

— Человек покупает тамаду, бар и машину времени одним комплектом, — я показал ей график, где моя смена совпала с его сегодняшним заказом. — Причём машина времени, судя по тону, самая дешёвая из трёх позиций.

— Угу, — она заглянула в экран, потом в свой распечатанный лист, и бровь у неё поползла вверх. — А в календаре у тебя двое Распутиных водятся или работать сегодня кто-то один будет? Потому что к четырём я рассчитываю на одного конкретного.

— К четырём буду на посту, как положено, — я положил телефон на стойку экраном вниз и начал выкладывать биттеры в ряд. — Срочный гонорар предполагал, что я брошу смену. А имя, за которое сегодня звонят, у меня выросло именно здесь, за этой стойкой. Продавать корни дорого, даже «Усадьбе» на Рублёвке.

— Впервые вижу, чтоб ты отказывался от денег, — Ольга вернулась к своим салфеткам, но без прежнего льда в голосе; рабочий лёд, впрочем, остался. — Разбери тогда заодно винтаж, коробки в коридоре. Раз уж ты у нас такой принципиальный.

— Сделаю, командир, — я прижал ладонь к груди и получил в ответ уничтожающий взгляд — привычный, как штамп «проверено».

На телевидении моё время когда-то делили продюсеры: то ты нужен, то в эфир вышел кто-то другой, а ты сиди и жди звонка из отдела кадров. Теперь я сам сказал платёжеспособному человеку «подождите свободного окна» — и он записался в очередь. Странное ощущение. Приятное, как первый самостоятельно заработанный рубль, только крупнее.

Закончил со станцией, снова сел с открытым календарём и пометил субботу следующей недели как запрос на выезд. Потом провёл пальцем назад, к минувшим выходным. Под ними лежала просьба Глеба: «Позвони, как проснёшься». Проснулся я тогда к вечеру и набрал его.

— Живой, Димон? — Глеб, судя по звону ложки, размешивал чай. — Зам мой — моя кухня. Снимал он, с ним я сам и разберусь.

— Твоя кухня, тебе и половник в руки, — я сел на диване и потёр глаза. — Понадоблюсь — звони.

Разговор вышел короткий и рабочий.

Чуть ниже в телефоне висела переписка с Мариной — пустая с субботней ночи, когда она бросила мне у выхода «Напиши, во сколько». Способа обмена, при котором оба уйдём со встречи живыми и при своём опыте, я так и не выдумал: варианты либо обирали её, либо делали из меня донора поневоле. Зато свободная дыра в неделе нашлась всего одна.

Набил сообщение, перечитал, стёр два лишних слова и отправил: «В субботу, около десяти вечера, у меня. Способ пока не нашёл. На встрече продолжим вместе. Без рук». Сообщение ушло. Поймал себя на том, что жду мгновенной реакции, как будто у людей, которые торгуются опытом, включён режим секретаря. Телефон остался молчаливым и чёрным — Марина писала, когда решала, что ей выгодно. Ладно. Время названо, место моё, условия обозначены; остальное додумаем вдвоём, на моей кухне и на моих правилах.

Отметил это время в той же сетке, спрятал телефон в карман и взялся за последний штрих подготовки: проверил шейкеры, переставил ближе набор под «Бульбуль», навёл на меди зеркальный блеск и увидел в нём себя — бармена, у которого впереди долгие часы за стойкой, через девять дней — возможный выезд, скоро — встреча с женщиной-загадкой, а в кармане — аппарат, полный людей, желающих купить мою фамилию.

За окном четверг перевалил за три часа дня, и до смены оставалось меньше часа. У песни Волкова, похоже, оставались ещё куплеты.

Следующий куплет пришёл своими ногами. Мужчина в сером костюме вошёл минут за двадцать до четырёх, когда зал ещё дремал пустой, и пересёк его неспешно, как человек, у которого расписание дня распечатано на перфокартах. Домывая последнюю кружку, я махнул ему рукой вдоль стойки: