— В Питер, значит, — Михалыч хмыкнул и повёл рюмкой в сторону Тимура. — Иди своим ходом, дед спорить не станет. Свадьбу играть!

Рюмка взлетела над его головой, а официант у локтя хозяина едва удержал поднос с минералкой.

Его люди подхватили первыми, потом к ним присоединились обе половины зала:

— Свадьбу играть!

— Торт и танец молодых! — я повёл микрофоном в сторону сцены. — Профессор, второй круг вальса — за вашей роднёй!

Молодые вышли на паркет, и вокруг них сразу образовался круг из телефонов. Тимур вёл Катю осторожно и смотрел под ноги, как на первом льду. Катя заметила его напряжение и что-то прошептала, после чего жених рассмеялся и наконец перестал следить за собственными ступнями.

Торт выкатили из кухни, а люди Армена повели профессорских тётушек танцевать. Та самая дама в жемчугах выбрала самого широкоплечего.

— Спину держите, — она взяла его под руку и повела на паркет. — И туфли мои берегите.

— Музыку весёлую давайте, — Армен прошёл вдоль танцующих и поднял обе руки. — Свадьба у нас сегодня, науку завтра делать будете!

— Армен, они и танец по науке сделают, — я встретил его возле стола, напротив которого тётушка уже поправляла партнёру локоть. — Главное, сданную работу не возвращать.

Он загоготал и потянул меня чокнуться оставшейся минералкой. Костя снял молодых у торта, а следом развернул камеру на танцующих: ещё час назад город смотрел разборку, а теперь ему доставались крем, вальс и тётушка, гоняющая кавказского богатыря по па.

Я наконец опустил микрофон. Голос ещё работал, зато ноги требовали от владельца подписать протокол о полной выработке.

После полуночи, когда календарь в телефоне перескочил на воскресенье, Михалыч махнул мне, подзывая к своему столу, и бросил через плечо:

— Сват, и ты иди сюда. Посмотришь, как у нас дела закрывают.

Отец Кати встал рядом, а Михалыч достал деньги и начал отсчитывать пачки.

— Сто пятьдесят по смете. Двадцать за опцию, — он сложил всё передо мной и обратился к профессору. — У Волковых за работу так платят. Человек вечер сделал — человек деньги получил.

— Спасибо, Михаил Васильевич, — я пересчитал пачки при нём, потому что привычка к порядку тоже бывает формой уважения. — За опцию отдельная благодарность от зала: «Голубой вагон» у вас получился лучше любого ресторанного оркестра.

— Ты следующий раз только предупреждай заранее, — Михалыч усмехнулся. — Я тебе за тамаду плачу, а пою сам.

— Принято к зачёту, — отец Кати посмотрел на пачки и поправил манжету.

Я убрал деньги и тут же открыл банковское приложение. Ольга как раз застёгивала последнюю сумку у своего стола.

— Оль, ставку за стол перевёл, — я повернул к ней экран с подтверждением. — Проверь, чтобы потом ты мне телеграмму из одного слова прислала, а не из трёх букв.

— Пришло, — Ольга сверила уведомление и убрала телефон в карман. — Ставка на месте, этот стол закрыт.

Усталость у неё на лице была та же, что у меня, только Ольга держалась лучше.

У выхода меня догнала Марина. Она уже стояла без папки, зато с прежним видом женщины, у которой на сегодня остался один незакрытый вопрос.

— Суббота кончилась, Распутин, — она застегнула верхнюю пуговицу пальто и постучала ногтем по циферблату. — Твои условия я помню.

— Значит, назначаем встречу на этих условиях. Без рук, — я отошёл с ней к стене, освобождая проход гостям. — Способ обмена ищем вместе. Придумаем такой, при котором оба уйдём живыми и при своём опыте.

Марина чуть прищурилась, потом коротко усмехнулась.

— Напиши, во сколько, — она подхватила сумочку и пошла к машине.

Я вернул Косте телефон с эфиром — он уже паковал свою белую коробочку, — а мы с Ольгой выкатили кофры к такси.

— Обещали «две небольшие сумки», — водитель открыл багажник и с укором прикинул ладонью высоту кофров. — Ладно, грузите.

— Аккуратнее, там биттеры, — Ольга приняла у меня второй кофр и придержала дверцу. — Разобьёшь — сам будешь багажник отмывать.

Мы погрузили оборудование, разъехались по домам, и вскоре я стоял на своей кухне перед самым роскошным ужином, доступным ведущему со ста семьюдесятью тысячами выручки: дошираком. Я залил лапшу кипятком, прижал крышку и понёс доширак к дивану: дожидаться у плиты было выше моих сил.

Я забросил куртку на спинку стула и устроился на диване с телефоном в одной руке и вилкой в другой. Под крышкой лапша разбухала и набирала консистенцию зала после десятого тоста: подвижную и слегка опасную для белой рубашки.

Сто семьдесят тысяч лежали в куртке, а в телефоне оказалась целая ведомость вечера: эфир, разошедшийся по городу, и ряд пропущенных с незнакомых номеров. Я пролистал уведомления. В одном сообщении обещали прислать смету на юбилей, в другом просили ведущего «того, с песней Волкова», а уведомление городского канала уже предлагало посмотреть короткий сюжет о свадьбе, задержании и танце молодых — в таком порядке, словно это нормальная свадебная программа. Глеб прислал отдельной строкой: «Димон! Это ж мой зам снимал. Разберусь. Позвони, как проснёшься».

— Так, деловые предложения, репортёры и двое желающих рассказать, как я всё испортил, — я сунул вилку в лапшу. — Примем после сна. Слава не рассосётся за одну ночь.

Задание «Свадьба Волковых» выполнено.

Все гости разъехались довольными и на своих ногах.

+40 опыта.

Поздравляем! Уровень 7. Опыт: 5/100.

— Седьмой уровень за одну свадьбу, — я откинулся на диванную подушку. — Нормальная ставка для ведущего с именем, булочка.

Система промолчала. Лапша пахла курицей из пакетика и глорией низшего ценового сегмента, а вилка становилась тяжелее с каждой секундой. Я собирался подцепить ещё одну порцию, но заснул раньше — с вилкой в лапше.

Запись этого эфира в ту ночь пересматривал весь город. А в одном кабинете её смотрели особенно внимательно.

За окнами кабинета ещё стояла ночь, когда Валерий Викторович Седов выключил верхний свет и оставил только лампу у правого локтя. Город за стеклом лежал тёмными прямоугольниками крыш. В комнате работал монитор, и его мерцающий экран отражался в стакане с остывшим чаем.

На экране шла запись свадебного эфира. Седов смотрел запись в обычном темпе: документы на столе, ведущий перед камерой, задержание. Когда сотрудники выводили задержанного, он перемотал несколько секунд назад и прослушал объявление майора ещё раз. В комментариях под видео одна строка сменяла другую. Он отключил их, оставив только изображение.

Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и большим пальцем медленно вращал на запястье часы. Пиджак висел на соседнем стуле, манжеты были застёгнуты, галстук ослаблен на один палец. Седов прижал его к рубашке, пока наклонялся к монитору, чтобы разобрать номер на одной из накладных. Кадр оказался смазанным. Он продолжил просмотр.

Телефон лежал рядом с клавиатурой экраном вверх. Седов открыл журнал вызовов: верхней строкой стоял разговор с Эдиком длиной в четыре секунды. Тот самый, который Седов оборвал во время эфира. Он опустил палец на имя Эдика и замер. Рядом с именем всплыл снимок контакта: деловая фотография, строгий воротник, сценическая улыбка для рабочих материалов. Седов закрыл карточку контакта и сдвинул телефон к самому краю стола. Пальцы задержались на прохладном стекле и вернулись к мышке.

Седов вернул запись к тому месту, где ведущий вышел к камере, оставив за плечом стол с уликами. Камера взяла его крупно. Молодое лицо, спокойный голос, зал за спиной.

— Меня зовут Дмитрий Распутин…

Седов нажал паузу. Голос из колонок оборвался, и лицо ведущего застыло с приоткрытым ртом на начале фразы о его роли в этом деле.

Седов отодвинул клавиатуру и потянул на себя верхний ящик стола. Внутри лежал тонкий блокнот в тёмной обложке. Он раскрыл его на чистой странице, снял колпачок с ручки и проверил стержень короткой чертой на полях. Чернила шли ровно.