Ковалёв брал телефон двумя пальцами, как берут раскалённую монету. Читал. Листал.

— Здесь указание подбросить товар, — он постучал по экрану. — Подброс фиксирую. Опечатывать клуб по этим бутылкам не буду.

А потом он сделал то, чего «Парус» ждал с десяти утра. Закрыл папку. Собрал бланки. И сложил печати — одну, вторую — в портфель.

Единица из кармана понятого: внесена в клуб после 10:00.

Подброшенная партия найдена вами до 10:00: 2 из 2.

Задание «Чистый склад» выполнено!

+20 опыта. Уровень 6. Опыт: 15/100.

Новый свидетель: Степан. Показания зафиксированы.

«Шестой уровень. А я-то уже записал себя в двоечники. Могла бы, родная, сразу сказать, что „не вы“ — это не про задание».

Нина молча кивнула Соколовой — в этом кивке было больше, чем в речи на двадцать минут. Хипстер уходил, ни на кого не глядя. Второй понятой держался на шаг позади и делал вид, что они вообще не вместе. А из дверей кухни, где всю проверку стоял весь наш цех, донёсся голос Гоги — громко, с чувством, на весь зал:

— Жучила вот! Говорил я!

Я не стал уточнять, к кому это относилось. К Стёпке — точно. К хипстеру — возможно. Ко всему агентству «Праздник» — наверняка.

Ковалёв застегнул портфель. Поднял на меня глаза — и в них уже не было пыли на ботинке. Было что-то новое. Осторожное.

— Распутин, — сказал он. — Выйдите со мной на пять минут. Без хозяйки. И без протокола.

«О. А вот это уже интересно. Пять минут наедине, без протокола. Значит, сказать хочет больше, чем записать. Если только…»

У служебного входа было холодно и пахло осенью. Ковалёв достал сигарету, закурил — чутьё подсказывало мне, что курит он редко и только в двух случаях: когда всё очень плохо и когда всё неожиданно хорошо. Сегодня, судя по всему, был второй случай. Хотя с честными людьми никогда не знаешь наверняка.

Молчал он секунд тридцать. Я тоже молчал. Первое правило интервью: кто заговорил первым — тот и отвечает.

— Дело о суррогате «Праздника» у меня открыто давно, — наконец сказал он, глядя не на меня, а на пустую парковку. — Полгода. Три раза я выходил с ним наверх. И три раза оно возвращалось ко мне с резолюцией «закрыть за отсутствием». Бумага на бумагу, подпись на подпись.

«Вот и подтверждение слов Армена: человек в погонах за спиной Эдика — это не легенда. Это оргструктура».

— На Эдика, кстати, после «Версаля» материал заводили, — Ковалёв выпустил дым. — Вечером завели, к утру материал потерялся. Вместе с объяснениями свидетелей.

— Потерялся, — повторил я. — Ага. Как носок в стиральной машине.

Ковалёв усмехнулся — одним углом рта, экономно, как тратил всё остальное.

— Его прикрывают, Распутин. И не «кто-то». Конкретные люди с конкретными телефонами. Каждый раз, когда я копаю, звонит телефон, и копать становится некому.

— А что тогда поможет? — спросил я прямо.

Он затушил сигарету о подошву — аккуратно, майор всё делал аккуратно, — и повернулся ко мне:

— Шум. Громкий такой шум, который не замнёшь звонком. Разоблачение при свидетелях, которое увидит весь город. Пока это бумаги и переписка — дело закроют, как три прежних. Сегодняшний протокол ляжет в отдел и ляжет рядом с ними. Я дальше его вести отказываюсь — не потому что не хочу, а потому что не могу. Понимаете разницу?

— Понимаю. Хотеть вы хотите. Мочь — не можете.

— Именно.

«Шум. Разоблачение при свидетелях, которое увидит весь город. Ска… да он мне описал прямой эфир. Майор ОБЭП только что заказал мне прямой эфир».

А потом он сказал то, ради чего, похоже, и выводил меня без протокола:

— Теперь цена. Ваша фамилия сегодня в протоколе, Распутин. Как источник улик, как свидетель, как лицо, давшее показания. Этот протокол уйдёт наверх, и наверху её прочитают. Все. И люди Эдика, и те, кто его прикрывает. Вы понимаете, что это значит?

Понимал ли я. Двадцать лет я делал так, что моё лицо знала вся страна — и ни разу за это время меня не хотели убить. А тут — третья неделя в новой жизни, и очередь выстраивается, как за билетами на «Кино».

— Понимаю, — сказал я. — Имя у успеха всегда настоящее. Давно пора было его назвать.

Ковалёв посмотрел на меня внимательно — и в этом взгляде я прочитал что-то похожее на уважение. Он продиктовал номер телефона:

— Звоните. Если появится ваш «шум» — я приду быстро.

Система, разумеется, не могла не прокомментировать:

Карточка обновлена: майор Ковалёв, ОБЭП.

Отношение к носителю: настороженный союзник.

Особое дело: суррогат агентства «Праздник» (закрыто сверху × 3).

«Настороженный союзник. Лучший сорт союзника: врага не выбирают, а настороженный союзник хотя бы звонит первым. Вроде».

Он ушёл — сел в седан и уехал, ни разу не оглянувшись. Я остался у служебного входа с холодным кофе в руке. Ольга, выходя, молча сунула мне стакан — свой утренний, так и не выпитый, — и ушла к остановке, не оборачиваясь. Крипта, похоже, всё ещё стояла между нами, как Китайская стена. Но кофе был с двумя сахарами — а это уже переговоры.

Я посмотрел на утреннее небо. Утро было выиграно. «Парус» — без печатей, Стёпка — свидетель, майор — союзник с номером телефона. А имя Распутина лежало теперь в протоколе, который прочитают люди, закрывающие дела звонком.

«Уровень шесть. Эдик теперь знает, кого звать по фамилии. Ну и ладно. Если понадобится шум — у меня уже есть кому позвонить. В прошлой жизни я тоже каждую неделю выходил в эфир, не зная, будет ли следующая».

Телефон завибрировал. Михалыч.

— Дима! — голос у него был громкий и довольный, как у человека, который только что выиграл спор. — Тимур женится! В субботу! «Золотой век», сбор в шесть!

— Поздравляю, — сказал я и тут же прикинул: суббота, «Золотой век»… — Михаил Васильевич, а там же договор с «Праздником». Меня туда в прошлый раз только гостем пустили.

— С рестораном я договорился, — отрезал он. — На нашей свадьбе «Праздника» не будет. А поздравлять будешь в субботу! Вести будешь ты, Дима. Я уже сказал всем — мой бармен, который на «Версале» всем показал. Восемьдесят человек, весь город будет! Так что смотри у меня — облажаешься, я тебя… — он добродушно порычал в трубку что-то невразумительное, но очень выразительное.

— Не облажаюсь, Михаил Васильевич. Только ведение — отдельной строкой. Я теперь по прайсу.

На том конце крякнули.

— Бизнесмен, — с удовольствием сказал Михалыч. — Заезжай в четверг, обсудим. — И отключился.

Я опустил телефон. Посмотрел на сохранённый номер Ковалёва. Потом на дверь клуба, из которой доносился гул кухни — Гоги рассказывал поварам про «жучилу», и каждый раз история обрастала новыми подробностями.

Восемьдесят человек. Весь город. В субботу.

«Майор хотел шум, который увидит весь город. А Михалыч только что собрал мне весь город в одном зале. Система, ты это специально?»

Система молчала. Но я уже научился читать её молчание: когда она молчит — значит, зрит в корень и ухмыляется.

— Ладно, — сказал я вслух, допил холодный кофе и пошёл к остановке. — Свадьба так свадьба. Погудим.

В среду «Золотой век» встретил нас знакомой позолотой и лепниной. Пахло старым бархатом и перестроечной пылью — у меня тут же защекотало в носу, и я чихнул уже на пороге, как будто здоровался с заведением. Я был здесь две недели назад — спасал юбилей Тамары Петровны и выиграл пари у Эдика. С тех пор, кажется, это место стало моей личной ареной.

— Ты хоть понимаешь, куда мы едем? — буркнула Ольга ещё в такси, пока нас трясло по ухабам.

— На свадьбу, — я придержал папку, которая съезжала с колен на каждом повороте. — Точнее, за ней: сначала её надо выиграть у отца невесты.

— Угу, — Ольга отвернулась к окну.

Весь разговор. С тех самых танцев с Мариной Ольга общалась со мной рублеными фразами, как телеграммами. Сто рублей за слово, пятьсот за улыбку. Вчерашний кофе с двумя сахарами был, видимо, верхом нежности.