Она подала майору журнал приёмки:

— Номера наклеек на обеих бутылках по журналу значатся как тоник. Партия на всех бутылках одна. Та самая, из отказной накладной.

Ковалёв сличал номера. Раз. Другой. Лицо у него не дрогнуло, но пальцы на секунду остановились.

— Цепочка замыкается, — сказал я. — Товар «Праздника» на складе «Паруса», оформленный как наш приём. Это подстава, а не торговля.

— У вас осталось двадцать секунд, — ответил он. — А бутылка из зала — вне ваших пакетов.

«Точно. Третья. Ну что ж, добивание — моё любимое».

Я взял со стола «находку» через салфетку — криминальные сериалы меня многому научили, — открыл, пока никто не успел возразить, плеснул на донышко в чистую рюмку и поднёс к носу. Потом снял кончиком соломинки каплю на язык и сразу сплюнул в отдельную салфетку. Глотать такое нельзя никому — мне в первую очередь.

Плоский. Спирт с сивушным хвостом: в нос бьёт, на языке остаётся. Тот самый вкус. Лесная, узнаю тебя из тысячи.

Пальцы отозвались знакомой дрожью — «Точная мера» взяла своё. Ольга, ничего не спрашивая, подала мне лёд, завёрнутый в полотенце. Я прижал его к локтевому сгибу, не прерываясь.

Сличение состава с образцами: «Лесная», «Версаль».

Совпадение: подтверждено.

«Спасибо, булочка. Хоть ты официально и не вещдок, а мне и так вещдок».

— Пробовал, — сказал я и поставил рюмку. — Тот же суррогат, что на Лесной, где траванулась дочь Армена, и та же дрянь, что была на столе у Михалыча в «Версале». Спросите у его людей — они ту бутылку понюхали и забрали, а Михалыч обещал отдать её на экспертизу.

При имени Михалыча в зале повисла тишина особого сорта. Такая бывает, когда ведущий называет в эфире спонсора. Ковалёв поднял на меня глаза — впервые по-настоящему, а не как на пыль.

— Партия чужая, — признал он. — Это я фиксирую.

Нина выдохнула. Рано.

— Но, — майор поднял палец, — бутылка обнаружена на полке торгового зала во время проверки. В присутствии понятых. Формально — клуб ею торговал. Протокол будет составлен.

«Вот оно. Формализм — последняя крепость честного человека, которому приказали. Партия чужая, но бутылка „найдена в клубе“».

Я посмотрел на верхнюю полку. На то место, где в 09:55, за пять минут до их прихода, я сам проверял каждую бутылку. Где лежал пыльный «Мартини» и два сиропа.

И задал себе единственный вопрос, который имел значение:

«Если я её там не видел, а понятый её оттуда „снял“ — как она туда попала?»

— Товарищ майор, — сказал я медленно. — А можно я кое-что покажу вам про эту бутылку? Буквально руками. Тридцать секунд.

Ковалёв посмотрел на часы. Потом на печати. Потом на меня.

— Тридцать секунд, — кивнул он. — Последние.

Хипстер у окна насторожился. И правильно сделал.

Я снова взял «находку» через салфетку и понёс её к бару. Поставил на стойку. Потом снял с той же верхней полки две соседние бутылки и выстроил все три в ряд.

— Смотрите, товарищ майор.

Соседние стояли в пыли. На плечах, на горлышках — барная пыль особая, липкая, она садится за сутки, а у меня утром руки до неё просто не дошли. А «находка» — чистая. Стекло гладкое, будто её только что протёрли. Я положил ладонь на плечо бутылки:

— И тёплое. Попробуйте сами.

Ковалёв приложил ладонь. Сначала к одной, потом к другой. Брови у него дрогнули — впервые за утро.

— Бутылки на полке под кондиционером остывают за полчаса, — сказал я. — Эта тёплая. С полки так не снимают. Так достают из кармана. Под курткой, у тела, тридцать шесть и шесть.

Хипстер среагировал быстро, надо отдать должное:

— Она стояла здесь! Я только снял её с полки, все видели!

— Все видели, как ты её снимал, — кивнул я. — Это правда. А вот как она там оказалась — сейчас посмотрим.

И тут я произнёс фразу, которую говорил этому человеку в четверг, когда он стоял на стуле с телефоном:

— Камера над стойкой всё пишет.

У хипстера дёрнулась щека. Он помнил. Ох, как он помнил. Помнил — и всё равно полез. Похоже, рассчитывал, что находке понятого поверят раньше, чем полезут смотреть запись. Не угадал.

— Елена Викторовна, — я повернулся к Соколовой. — Запись бара, сегодня, с десяти ноль-ноль.

Соколова уже держала планшет наготове. Вывела на экран. Мы все — майор, Нина, понятые — смотрели на зернистую картинку: вот в 10:00 входит проверка, вот обход бара, вот хипстер идёт вдоль стойки. В 10:07 его правая рука ныряет во внутренний карман куртки. Секунда — и рука с бутылкой поднимается к верхней полке. Пауза. Рука снова снимает бутылку — уже «находит».

— Стоп-кадр, — сказал я. — Вот карман. Вот полка. Вот ваша находка, товарищ майор.

Соколова, не спрашивая, вывела рядом вторую запись. Четверг. Тот же человек — борода, роговые очки, тот же свитер, паразит ты мерзопакостный, — стоит на стуле у того же стола и вещает в телефон про палёнку в «Парусе».

— Это ваш понятой, — сказал я. — В прошлый четверг он устраивал здесь провокацию для агентства «Праздник». А сегодня «Праздник» прислал его в понятые. С бутылкой в кармане.

Зал молчал. Второй понятой отшагнул от хипстера, как от человека с чумной меткой.

Ковалёв смотрел на планшет, потом на хипстера. Тридцать секунд давно кончились, но на часы майор больше не смотрел. Заговорил он на тон ниже:

— Вы отстранены. В протокол вы пойдёте отдельной строкой.

Хипстер открыл рот. Закрыл. Побледнел он красиво, равномерно, как поляна под первым снегом. Второй раз за неделю этот человек проигрывал эфир — и оба раза мне.

«Реванш не состоялся, бородач. Подпишись на канал».

Я уже потянулся было к печатям взглядом — мол, убирайте, — но Ковалёв не убирал. Он стоял, сложив руки, и смотрел на меня тяжело.

— Понятой — подлог. Это зафиксировано. — Он кивнул на планшет. — Но. Две такие же бутылки лежали на складе клуба. И заносил их — по вашей же записи за четверг — сотрудник клуба. Склад клуба — ответственность клуба. Протокол остаётся.

Нина побледнела. Соколова сжала губы так, что они исчезли.

«Вот это ход. Честный, грамотный, железобетонный. Понятого он сдал, но печати не убрал. Формально он прав — прав, зараза».

И тут я понял, где у этого кольца слабое звено. Оно сидело на табурете у служебной двери и сжимало колени.

Я подошёл к Стёпке и присел напротив на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Майор смотрел. Нина смотрела. Весь зал смотрел. А я заговорил с ним тем голосом, каким двадцать лет брал интервью у людей, которым было что терять: тихо, ровно, без нажима. Нажим пугает. Тишина — нет.

— Стёп. Смотри на расклад. Серый — на свободе. Твоего хипстера только что отстранили, и его уведут первым. А в протоколе, если его подпишут, останешься один ты. Сотрудник клуба, который заносил суррогат на склад. С записью, с пакетами, с твоим телефоном.

Он сглотнул.

— Утром я предлагал тебе выбор. Он не сгорел. Соучастник — или свидетель. Соучастник отвечает за всё. Свидетель рассказывает, кто дал коробку, — и идёт домой. У тебя одна минута, Стёп. Меньше, чем у меня была.

Стёпка смотрел мимо меня — на дверь, за которую только что увели… нет, пока только отвели в сторону хипстера. Но Стёпка видел: следующим поведут его. Он это понял. Я видел, как это до него доходит, — по глазам, как по табло.

— Это Серый, — выдавил он. — В четверг он дал коробку и деньги. Велел занести на склад и наклеить номера с нашего рулона. Учётные. А сумку… сумку я должен был привезти после озера, довезти вторую половину…

— Сколько было в коробке? — спросил я.

— Три. Все три я за тоник сунул. А в пятницу одну вынес и отдал Серому. Он велел. Сказал — пригодится.

Я посмотрел на хипстера. Похоже, пригодилась. Арифметика у меня сошлась — промахнулся я только с адресом.

Соколова протянула ему телефон. Стёпка открыл переписку и отдал аппарат майору:

— Вот. Всё тут. Деньги, адрес, «завтра в десять».