Боковым зрением я зацепил подарочный стол. Ольга поморщилась: этот поцелуй она однажды уже застала вживую. Теперь его крутили на трёхметровом экране. Она аккуратно, без стука, пристроила бутылку на скатерть и уткнулась в свой список выдачи.

Эдик уже занял место у микрофона.

— Дорогие гости, — Эдик тронул лацкан, понурил голову и выдержал паузу, давая залу налюбоваться его скорбью. — Я должен. Простите, но я должен. Семья невесты доверила мне своё отделение — а значит, и ответственность перед ней за честность этого вечера.

Он склонился к отцу Кати:

— Профессор. Женщина, которую вы видите на экране, — сотрудница агентства «Праздник». А ведущий, которого вы пустили в свою семью, — человек этого агентства. И палёнку со склада ресторана сегодня налили вашим гостям по его указке.

«Первой картой — Марина, второй — „Праздник“, третьей — палёнка. И распоряжение он приписал мне. Значит, у такого обвинения обязан быть человек, готовый повторить его при гостях». Я покосился на ресторанную стойку и стал ждать, кто оттуда выйдет.

Потом Эдик заговорил прямо в камеру Кости:

— И вы все, кто сейчас с нами в эфире, — вы тоже должны знать, кого привели на свадьбу Волковых.

И последним — Михалычу. Эдик приблизился к столу жениха и сбавил тон так, что его услышал каждый уголок зала:

— Михаил Васильевич. Фамилия вашего ведущего уже в протоколе ОБЭП. Он стучит. Вы хотели, чтобы весь город видел, как гуляют Волковы, — пусть город полюбуется на того, кого вам всучили в ведущие.

«Добрался до майора. Этот разговор у нас с Михалычем уже был — в четверг, в его кабинете, лицом к лицу. Ну что ж, Михаил Васильевич, ваш ход».

Тишина упала, как сейф с этажа. Даже посуда притихла.

Зал уставился на Михалыча. Восемьдесят гостей и четыре тысячи в телефонах — все затаили дыхание.

А Михалыч смотрел на Эдика — долго, как через прицел, — и вдруг подался назад, сложив руки на животе:

— Про мента знаю, — Михалыч поставил рюмку точно в мокрый круг на скатерти, с ленцой. — Бармен мне сам сказал. В четверг. В глаза глядя, по-мужски. Ещё вопросы по этому пункту?

Люди Михалыча переглянулись — и разговор про ОБЭП в зале сдулся, как шарик с дыркой. Хозяин в курсе. Хозяину доложили. Тема закрыта.

Но тут очередь дошла до меня.

— А поцелуй — правда? — Михалыч глядел на меня в упор и неторопливо крутил рюмку за ножку, будто спрашивал про погоду.

Я набрал воздуха — а Эдик уже наводил микрофон на ресторанную стойку.

«Вот зачем он торопился со словом. Вопрос про поцелуй никуда не денется, он мой. А сейчас послушаю человека, которого Эдик собрался вклинить между мной и Михалычем». Костя высунулся из-за камеры, и я едва опустил подбородок: пиши.

— Разрешите — прежде чем Дмитрий ответит, — Эдик мотнул подбородком в сторону бара ресторана. — Свидетель. Бармен этого заведения. Выложите залу то же, что и мне.

Из-за ресторанной стойки вышел бармен «Золотого века», при котором я велел управляющему снять складские остатки с выдачи. К микрофону он шёл, как по минному полю, руки прижал к брюкам по швам. Дошёл до Эдика, принял микрофон — и произнёс первые слова без запинки, будто выучил их наизусть:

— Ящик из списанных мне велел взять ведущий, — он ткнул в меня пальцем. — Этот. Распутин. Бар по смете на нём — его и спросят за алкоголь.

Зал ахнул — по-разному в двух половинах, но слитно.

«Выпалил в микрофон. Тот самый, что днём протирал бокал, пока я запрещал выдавать бутылки со склада». Я перехватил телефон поудобнее и отыскал управляющего у края зала.

А Михалыч промолчал.

Он буравил меня исподлобья. И в этой тишине его охрана — сама, без команды, без жеста хозяина, — сделала шаг ко мне. Два человека в чёрном — те самые, что в начале вечера давились смехом под «Голубой вагон». Теперь оба уставились на меня в упор, с плотно сжатыми губами, — и особенно на мои руки.

— Профессор? — Эдик забрал микрофон у бармена и подступил к отцу Кати.

Отец Кати выпрямился. Неторопливо снял очки и сжал их в кулаке, дужками наружу. На меня он теперь щурился без очков — и различал, похоже, ровно то, что желал: размытое пятно у сцены.

— Я поручился за ведущего перед гостями, — он произносил слова раздельно и обращался уже к кому-то над моей головой, — мне за это и отвечать. Тост от семьи я забираю. — Он протянул сжатые очки в сторону Эдика. — Скажите его вы, Эдуард. Вы сегодня — единственный ведущий этой семьи.

Спорить я не стал. Спорить с отцом невесты при восьмидесяти гостях — значит подтвердить правоту Эдика раньше, чем я успею его опровергнуть. Профессор отдал Эдику то, ради чего я сюда ехал ещё в среду, и держал сейчас ответ перед своей роднёй. Я намотал на ус, кому ушёл тост, и перевёл дух. Тост о Тимуре и Кате я помнил наизусть — и договаривать его буду сам.

— Папа! — Катя дёрнула его за рукав, и фата сползла набок. — Папа, ты же сам его принял!

Тимур вскочил, оттолкнув свой стул; тот с грохотом уехал назад.

— Дед, ну ты же сам видел, он весь вечер… — Тимур осёкся и так же резко опустился обратно, когда дед, так и не обернувшись, придавил его к стулу тяжёлой рукой. Слова Михалыч так и не сказал.

А у меня в руке лежал телефон Кости — я забрал его, едва пошло видео, и с тех пор не выпускал. На экране горела цифра эфира: 5 300. Пять тысяч триста человек наблюдали, как бармена Распутина отстраняют от свадьбы, которую он вёл с шести вечера.

Охрана Михалыча стояла в трёх шагах от нас, руки за спиной, и ждала хозяйского слова.

Михаил Васильевич смотрел на меня поверх недопитой рюмки и молчал. Пальцы с наколкой «ГАЛЯ» медленно сложились в кулак на белой скатерти…

— Поцелуй был, Михаил Васильевич, — я выпрямился и повернулся к его столу, чувствуя спиной объектив Кости. — Танец и поцелуй. Работа на корпоративе Глеба. Врать вам я не буду — ни сейчас, ни потом.

Ольга за подарочным столом опустила глаза к своему списку. Этот ответ стоил мне дороже любого выступления, но отступать было поздно: город уже посмотрел кино, теперь пришла очередь титров.

«Ладно, Лазарев. Правду ты выдал. Теперь покажи городу, почему из тебя получился ведущий, а из Эдика — покупатель свидетелей».

Я поднял с края сцены свой микрофон. Усилитель, оживлённый к последнему куплету, заработал на совесть: голос пошёл над залом ровно, без единого хрипа.

— Кость, крупный план рук нашего свидетеля, — я подошёл к бармену и протянул ему микрофон. — Пусть зрители видят всё, что он делает. Прямой эфир у нас честный, до самых кончиков пальцев.

От края сцены до бармена я прошёл шесть шагов — всё в пределах десятиметрового радиуса «Ауры». Когда он выходил свидетельствовать, ладони держал прижатыми к брюкам, зато заготовленный текст отчеканил без запинки. Выученные слова и чужие деньги любят один карман. Почерк был знакомый: Стёпке в «Парусе» люди Эдика тоже совали конверт. Наличные удобны тем, что в банковской выписке их потом не найдёшь. Сам конверт оставался догадкой. Я ставил на неё — и на то, что вышедший из-за стойки парень окажется крайним: палёнку налил он, а Эдик через пять минут объявит залу, что впервые его видит. Промахнусь — в запасе у меня управляющий и его ключ.

— Ты вышел свидетельствовать при всех, — я оставил ему место перед объективом, а сам встал сбоку, чтобы мы оба оставались в кадре. — Доведи это до конца. Палёнку из твоего ящика налили гостю Михаила Васильевича, и, пока заказчик не назван, отвечать за неё тому, кто наливал. В кармане у тебя оплата за эти слова. Достань конверт сам — и будешь свидетелем, а не крайним.

Парень посмотрел на Эдика. Тот уже разглядывал люстру над залом. Бармен перевёл взгляд на охранников Михалыча в трёх шагах, потом на телефон у меня в руке. Цифра 5 300 светилась ему прямо в лицо. Пальцы, только что гладившие брючный шов, нырнули в карман и вытащили плотный конверт. Из открытого клапана выглядывала пачка пятитысячных.