— Его мне дал Эдуард, — бармен зажал конверт вместе с микрофоном, и бумага жалобно хрустнула на весь зал. — В восемь вечера, когда водка в баре кончилась. Велел при всех назвать виноватым ведущего. Вас.

Он ещё держал перед собой конверт, словно тот весил больше кофра с моим оборудованием.

— Встань возле управляющего, — я показал ему ладонью на свободное место. — Смотри в камеру: твоё признание понадобится ещё раз, уже для протокола. А конверт я сохраню для майора.

Бармен опустил клапан, придержал его большим пальцем и вложил конверт в мою раскрытую ладонь, прежде чем перейти к управляющему. Тот отодвинулся было, потом вздохнул и освободил ему место.

По залу прошёл единый выдох. Конверт я сразу отнёс к подарочному столу и положил рядом с опечатанным пакетом — при камере, чтобы каждый видел, куда он лёг. Потом вернулся, забрал у бармена микрофон и повернулся к управляющему, который уже попятился к служебной двери.

— Управляющий, подойдите, пожалуйста. Днём вы стояли рядом, когда я при вашем бармене запретил брать со склада хоть одну бутылку. Подтвердите этот разговор при гостях.

— Был такой разговор, — управляющий остановился у крайнего стола и сцепил пальцы на животе. — Вы сказали: из кладовки ни капли. А кончится водка — идти к Ольге. Я тогда согласился.

— Второе, — я подвинул микрофон чуть ближе к нему. — На вашей связке есть маленький ключ. Что он открывает и кому вы его сегодня выдавали?

— Склад открывает, — управляющий прижал ладонью тот самый карман, который я приметил после возврата связки. — Я давал его звукорежиссёру Эдуарда. Потом он мне вернул.

Армен поднял два пальца, и один из его людей оказался у пульта. Он перегородил собой ноутбук и мотнул подбородком звукорежиссёру на свободное место рядом.

— Отойди, дружок, — человек Армена развернул к нему экран, будто собирался показывать семейные фотографии. — Разберутся с твоей музыкой люди хорошие.

Звукорежиссёр глянул на Эдика, затем на широкую спину перед собой и отступил от ноутбука.

— Каждую бутылку своего стола я принимала при грузчиках, вскрывала при гостях и выдавала по этому списку, — Ольга подняла лист рядом с опечатанным пакетом. — Бутылки со стола жениха в моём списке нет.

Профессорские тётушки зааплодировали так дружно, будто Ольга только что защитила диссертацию по выдаче алкоголя. Михалыч опустил подбородок. Охрана тут же развернулась к Эдику и взяла его под руки, а люди Армена встали у выходов.

— В подвал его, — Михалыч произнёс это вполголоса, но ближние столы услышали и замерли.

Охрана повела Эдика к служебной двери.

«Сейчас он исчезнет за дверью, а вместе с ним — весь мой прямой эфир. Ковалёв получит очередную историю без задержанного, Михалыч — новую разборку на свадьбе внука, а город вместо закона увидит подвал. Я просил у хозяина другое слово, и оно по-прежнему лежит между нами, как подписанная смета».

Я шагнул в проём между ними и выходом и дождался, пока Костя зайдёт сбоку, чтобы в кадре оказались мы с Михалычем.

— Михаил Васильевич, в четверг я попросил разрешения сдать его по закону, при всех, — я загородил дорогу собой, а микрофон направил к столу жениха. — Вы разрешили. И сказали: свадьба внука — не операция. Подвал сейчас отменит оба ваших слова. Пусть его забирает майор. При городе, при документах, по закону.

Михалыч молчал несколько секунд. Потом посмотрел на Тимура, вцепившегося в спинку стула, на заплаканную Катю и снова на меня. Кулак с наколкой «ГАЛЯ» медленно разжался.

— Зови своего мента, — он отодвинул от себя недопитую рюмку. — Только чтоб всё по форме, Распутин.

Костин телефон я сунул в нагрудный карман экраном наружу, чтобы цифра эфира оставалась на виду, микрофон зажал под мышкой, а свой телефон вытащил из внутреннего кармана и нашёл Ковалёва первым же движением большого пальца.

— Майор, «Золотой век», свадьба Волковых, — я повернулся так, чтобы видеть Эдика под охраной. — Суррогат на столе, свидетель с конвертом, Эдик здесь. Пять тысяч триста зрителей в прямом эфире. Ваш шум пошёл.

— Еду. Запись сохраните, — в трубке коротко щёлкнуло, и Ковалёв завершил разговор раньше, чем я успел поблагодарить.

Один охранник отошёл к двери, второй остался возле Эдика. Тот воспользовался свободной рукой, выхватил телефон и набрал номер. Он вдавил трубку в ухо, однако голос на том конце услышал даже я.

— Меня сейчас… — Эдик сгорбился и попытался отвернуться от камеры, прикрывая телефон рукой.

— Ты в прямом эфире, — холодно оборвал его мужчина в трубке.

Раздались короткие гудки. Эдик уставился на погасший экран, и плечи у него под дорогим пиджаком поникли.

«Поздно, Эдуард. Твой верх уже посмотрел программу и решил сменить ведущего».

Мой телефон завибрировал. Марина: «Я у входа. Смотрела эфир в машине».

— У входа мой свидетель, — я поднял экран так, чтобы ближний охранник увидел сообщение. — Марина. У неё документы по этому делу. Пропустите её.

Я убрал свой телефон во внутренний карман и перехватил микрофон из-под мышки. Охранник тем временем передал дальше по цепочке, дверь открылась, и Марина вошла в зал, прижимая к боку папку. Она сделала несколько шагов и замедлилась: десятки телефонов развернулись к ней. Я махнул ей к подарочному столу, рядом с собой.

— Иди сюда. Твоё лицо Эдик уже показал всему городу, — я отступил, освобождая место возле Ольги. — Теперь пусть город увидит твои документы.

Марина провела пальцами по краю папки, расправила плечи и пошла между столами. На этот раз она выходила к зрителям с бумагами — лучший костюм для такого эфира.

Я вынул из нагрудного кармана Костин телефон. Комментарии на экране побежали быстрее: «Это Марина из „Праздника“, она нам юбилей вела!» А следом сотрудники Глеба начали писать про зама: «Он вас с Димой на корпоративе снимал, я сам видел». «Зам танцующих на телефон снимал, вот откуда кино».

— Сотрудники Глеба только что узнали человека, который нас снимал, — я развернул экран к Эдику, чтобы он видел бегущие строки. — Зам генерального. Так откуда эта съёмка у частного ведущего, который ещё вчера обещал, что «Праздника» на этой свадьбе не будет?

Эдик скользнул глазами по экрану и отвёл их. Его собственный микрофон висел теперь в опущенной руке, красивый и бесполезный.

— Накладные «Праздника», — Марина прошла к подарочному столу и раскрыла папку над чистой скатертью. — Номера партий, подписи. Всё здесь.

Я встал рядом, сунул Костин телефон обратно в нагрудный карман, а свой открыл на папке «Суббота» и положил экраном вверх возле накладных. Костя навёл камеру на документы, Ольга повернула пакет так, чтобы этикетка бутылки оказалась в кадре.

— Смотрите все. Вот номер партии в накладной «Праздника», — я положил лист рядом с пакетом. — Вот тот же номер на бутылке, из которой налили гостю Михаила Васильевича. А вот он же на снимке отказной накладной «Паруса» — «Парус» завернул эту поставку ещё при приёмке. Одна партия, одна дорожка.

Я перевернул страницу и подвинул к объективу нижний край с росчерком.

— Под накладными подпись Эдуарда, — я провёл пальцем вдоль росчерка, размашистого, с хвостом через полстраницы. — Майор сличит её с любым договором, где он расписывался, и с договором на этот вечер тоже.

Михалыч поднялся со своего места и подошёл ближе.

— Вот накладная на поставку для вашего зала, Михаил Васильевич, — я повернул к нему следующий лист. — Мой бар и подарок Армена шли отдельно. А эту партию «Праздника» держали на складе.

Он прочитал строку, постучал костяшкой по подписи и посмотрел на управляющего. Тот сглотнул и снова тронул карман с ключом.

— Коробки со склада, среда, — я обернулся к Ольге, и она тут же открыла на телефоне снимки. — Это кладовая «Золотого века» за три дня до свадьбы. Коробки «Праздника» уже стояли здесь. Мой выездной бар приехал с другим алкоголем, и восемьдесят человек видели, где он стоял весь вечер.

У стола невесты кто-то выпустил бокал из пальцев. Стекло ударилось о паркет, звонко раскололось, и по залу пробежал шёпот. Я забрал со стола свой телефон, спрятал его во внутренний карман и шагнул к Костиной камере, чтобы объектив взял меня крупно.