Сличение состава с образцами: «Лесная», «Парус».

Совпадение: подтверждено.

«Кто бы сомневался, булочка. Снова выигрываю в эту лотерею, и каждый раз приз — изжога».

— Теперь глядите все, — я сцапал бутылку со стола и обвёл ею зал, как адвокат уликой. — Этикетка. Съехала вбок. А теперь сюда, — я перешёл к подарочному столу и показал на выстроенные бутылки Армена. — Вот алкоголь этого вечера. Подарок молодым. Этикетки — в одну линейку, а бутылки Ольга откупоривает при гостях, по одной. Мой бар — вот он. А ваша бутылка, Михаил Васильевич, — я указал горлышком в сторону ресторанной стойки, — пришла оттуда. Спросим хозяина бара?

Управляющий уже прирос к краю зала и изображал вазу с цветами. Я зашёл к нему сбоку, чтобы перед ним разом оказались и бутылка, и подарочный стол.

— Днём я при вашем бармене просил: со склада — ни капли, — я сунул бутылку этикеткой ему под нос. — А теперь одна такая оказалась на столе жениха. Объясните обоим родам, как ящик попал к вашему бармену. Михаил Васильевич тоже послушает.

Я отступил на полшага, открывая его залу. Михалыч глянул на него со своего места — мельком, по-хозяйски, — и управляющий вскинул руку к зачёсу, будто отдавал честь. Рот у него разинулся раньше, чем он успел пригладить волосы.

— Я списал! — вырвалось у него. — Коробки эти, «праздничные», старые — я их ещё в среду списал, на бумаге всё честно! Вывезти не успел — машину не дали! А водка в баре к восьми кончилась, весь банкет пьёт, и бармен мой взял ящик со склада… Я узнал, когда уже разлили!

— Какой ещё склад? — Михалыч поднялся. Тяжело, с расстановкой. В зале стало тихо, как в лифте с посторонним.

— Наш, служебный, Михаил Васильевич, — управляющий тёр руки всё быстрее — того гляди, задымятся. — Ресторанные остатки, старые поставки, по эксклюзиву…

Я обернулся к Ольге. Она уже достала из-под своего стола плотный пакет с застёжкой — из тех, что мы привезли с собой.

— Сюда её, — Ольга раскрыла застёжку и подставила пакет. — Ту самую, что унесли со стола жениха. Пусть лежит здесь, пока разбираются.

Бутылка скрылась внутри. Ольга сомкнула замок и расписалась маркером поперёк застёжки — как Соколова на проверке, только резвее и размашистей.

— Опечатано, — она предъявила пакет обеим половинам зала. — Вот подпись. Вот бутылка. Откуда её взяли и куда положили — при всех. Свидетели есть — восемьдесят человек.

— Михаил Васильевич, ваши гости приехали на свадьбу внука, — я указал Михалычу на пакет в руках Ольги. — Наливать им будут то, что привезли для свадьбы, а списанное пусть пылится на складе. Эта бутылка теперь улика, а не напиток. А пить будем подарок Армена — он за качество в глаз даст, а не в печень.

— Говоришь правильно! — Армен шумно отъехал на стуле и вырос над столом с бокалом. — Честный мой алкоголь, сам подбирал я! За молодых выпьем, склад пусть подождёт!

Люди Армена поднялись с бокалами и отсалютовали людям Михалыча через разделённый зал.

— За молодых! — мордатый дядька, который минуту назад ругал сватов, понёс рюмку им навстречу через проход. — За Тимура и Катю!

Волковы потянулись следом. Над скатертями возвышались те же люди, что только что орали друг на друга, — только теперь они тянулись бокалами к соседнему столу и пили за одну пару. Драка, висевшая над залом, сложила крылья и улетела — через подарочный стол.

Михалыч сел. Постучал перстнем по краю бокала. Отыскал меня через стол:

— Со складом разберёмся. После свадьбы. — Он кивнул на микрофон. — Вечер на тебе, Распутин. Давай.

Тост от семьи невесты остался висеть на паузе — недосказанный, как незакрытая скобка. Отец Кати поправил воротник, ожидая продолжения; Катя вцепилась в Тимура.

— Договорим, профессор, — я по очереди склонил голову перед ним и перед Катей. — Тост вы передали мне, и я помню, на чём остановился. Сейчас вернём вечеру порядок, а когда вы будете готовы — договорю его целиком.

Отец Кати чуть наклонил голову, а я перевёл глаза на микрофон, оставленный на сцене. «Только стоить этот тост теперь будет дороже».

— Держи, выручила, — я отдал Ольге бутылку-«грелку» и встряхнул кистью, сбрасывая остатки дрожи.

— Работай, ведущий, — она приняла бутылку, не отрывая глаз от списка.

И тут из-за подарочного стола я увидел кусочек другой пьесы: у пульта звукорежиссёр Эдика — тот самый, в чёрной футболке, — возвращал управляющему ключ. Маленький ключ на большой связке. Управляющий спрятал его в карман, и оба разошлись в разные стороны с видом людей, которые просто здоровались.

«Ключ. Склад. Звукорежиссёр Эдика. И бармен ресторана, с которым он так душевно беседовал до регистрации — тот самый, что днём протирал бокал, пока я запрещал трогать склад». Я отметил, в какой карман управляющий убрал связку. В нужный момент задам ему один вопрос: какую дверь отпирает этот ключ и кому он сегодня его выдавал. Пока у меня есть только передача из рук в руки. Остальное пусть назовёт хозяин.

Между десятью и одиннадцатью я занимался самой скучной работой ведущего — считал. Гостей, которые ещё твёрдо стоят на ногах. Минуты до отделения Эдика. Людей у пульта: один, и от ноутбука он больше не отходит. Сумма выходила невесёлая, но в эфире я привык к невесёлым цифрам за минуту до финала — их как раз и надо досчитать до конца.

К одиннадцати, как и сулила программа, наступило отделение от семьи невесты. И надо отдать Эдику должное: вёл он его красиво.

— «Расти, малышка, нам на радость…» — Эдик декламировал стихи родни, выдерживая паузу после каждой строки, и тётушки за столом невесты одна за другой полезли за платками.

— Это Люся написала, — громким шёпотом сообщила соседке полная тётушка в жемчугах и шмыгнула носом. — А читает-то как! Ему бы наши юбилеи вести!

На большом экране шли слайды: Катя маленькая, в бантах, с первым портфелем; Катя с медалью; Катя и отец на выпускном.

— А вот здесь, — Эдик повёл красной точкой лазерной указки по экрану, где семилетняя Катя тащила за хвост рыжего котёнка, — наша невеста дала волю характеру. Кот, говорят, с тех пор обходит её стороной!

— Да какое там стороной! — та самая тётушка в жемчугах привстала с места и замахала салфеткой. — Барсик у меня живёт, восемнадцать лет ему, и Катю по сей день боится!

Родня невесты зашлась смехом, Катя спрятала лицо у Тимура на плече, и я поймал себя на том, что тоже хлопаю. Профессионал признаёт профессионала — даже когда тот уводит у тебя зал на твоём же поле.

— Дим, глянь, — Костя пробрался ко мне вдоль стены и сунул мне телефон экраном вверх. — Четыре тысячи уже! На моих стримах такого отродясь не бывало.

Охват эфира: 4 000 зрителей.

«Четыре тысячи. Полгорода, почитай. Ну, Эдуард, твой выход. Пожинай урожай с базы, которую строил с шести вечера».

После последней детской фотографии — Катя в бантах, с книжкой — экран мигнул.

И включилось видео.

Я узнал его в первую же секунду. Гирлянды, танцпол, спины айтишников — корпоратив Глеба. Снято со стороны, немного сверху, с той самой точки, где в тот вечер стоял пузатый зам с телефоном. И я — в обнимку с Мариной, в медляке. Камера приблизилась. Поцелуй. Долгий. На всю стену — при восьмидесяти гостях и четырёх тысячах зрителей.

В зале кто-то восторженно загудел — люди Армена, кажется, решили, что это тоже конкурс, — и оборвался на полуноте.

В ушах тонко зазвенело — так звенит в студии перед тем, как в эфир уходит непредусмотренный кадр. Про это видео я знал с того самого вечера: зам тогда наставил на нас объектив телефона и даже скалился. Знал и ждал, где оно выстрелит. Ставил на курилку в офисе Глеба, на анонимный канал, на сплетню для Соколовой. Эдик выбрал экран в три метра и свадьбу внука Волкова. Художник, что тут скажешь. Я выхватил у Кости телефон с эфиром и зажал его покрепче. В шесть вечера я сам поручил ему снимать дальше, если этот кадр всплывёт, — и теперь его обещание работало на меня.