«Полторы тысячи человек слушают, как Михалыч выводит „Голубой вагон“. Майор просил шум — пиши, родная, шум пошёл. Правда, пока этот шум гудит басом и платит по смете».

— Сюда, к пульту! — управляющий тем временем приволок из подсобки техника, заспанного парня в синем халате, и подвёл к усилителю. — Ну-ка, что там у него стряслось? Гости уже без него весь зал озвучили!

Техник вытащил отвёртку из-за уха, нырнул головой за усилитель и присвистнул.

— Опять реле, — он постучал рукояткой отвёртки по железному боку, как стучат по телевизору в деревне. — Я ж вам ещё в прошлом месяце писал: менять надо! Вы бумажку-то читали?

— Меняй потом, — управляющий подталкивал его в спину обеими руками, словно толкал застрявшую машину, — а сейчас включай! Там Михаил Васильевич поёт! Сам поёт, понимаешь? И весь зал за ним!

К последнему куплету техник перезапустил усилитель — колонки хрюкнули и ожили. Я добрался до сцены, забрал свой микрофон с края и подал залу знак: последний куплет — все вместе. И зал допел «катится, катится голубой вагон» уже с музыкой, стоя.

Михалыч сел, отдуваясь, и крикнул мне через весь зал — при всех, чтобы слышали оба рода:

— Опция сработала! — он хлопнул пятернёй по скатерти, и вилки на ней подпрыгнули. — Двадцать тысяч — в счёт! Записали!

— В веках записали, Михаил Васильевич, — я поклонился ему со ступеньки.

А Эдуард Великолепный — тихий и лишний со своей рабочей колонкой — убрал микрофон в карман пиджака и уселся. Телефон у него в руках так и мелькал — быстро-быстро. Так строчат не сообщения. Так строчат донесения.

Пусть строчит. Позолоченные часы над входом — в этом зале позолотили даже время — переползли за восемь.

— А я ему: двадцать тысяч — в счёт! — Михалыч в третий раз пересказывал соседям, как пел, и с каждым разом сумма звучала у него солиднее.

— Чаю мне, дорогой, — Армен поманил официанта через стол, — крепкого, как мой алкоголь!

А я разложил остаток программы на четыре номера и взялся отыгрывать их по одному, как блоки между рекламой.

Дальше вечер покатился по программе: интерактивы, тосты за родню.

— Тост за родню, — я обвёл микрофоном оба лагеря. — Родня, дамы и господа, бывает двух сортов: та, что приезжает на свадьбу, и та, что потом приезжает в гости на месяц. — Я развёл руки — микрофон к левой половине зала, раскрытую пятерню к правой. — Так выпьем за первую! За тех, кто сегодня под одной крышей!

— За родню! — гаркнул Армен, поднимаясь, и первым чокнулся через проход с кафедральным бородачом. Бородач секунду соображал, за какую родню пьёт, потом махнул рукой и допил до дна.

У подарочного стола Ольга сверяла выдачу со списком.

— По одному, — она отчеркнула строку ногтем и подвинула гостю бутылку. — Сначала этому столу, потом следующему. У меня всё учтено: кого обслужила, кому ещё должна. Вскрываю при вас — вы видите, что получаете, а я знаю, что выдала.

Гости в очереди смирно продвигались к её столу и отходили с бутылками довольные. В начале десятого я занял место у сцены с микрофоном и готовился к номеру, который берёг весь день.

— А теперь — тост, который мне доверила семья невесты, — я направил микрофон к Катиному столу. — Профессор, с вашего позволения — от вашего имени.

Отец Кати откинулся на спинку, затаив дыхание. Катя и Тимур, рука в руке, подались ко мне — так ловят каждое слово человека, чью речь станут вспоминать на серебряной свадьбе.

— Я расскажу вам об одном человеке, — я задержал взгляд на отце Кати и чуть придвинул микрофон к губам. — О человеке, который всю жизнь ставит зачёты…

И в этот момент за столом жениха один из людей Михалыча выплюнул водку на скатерть.

— Палёнка! — он вскочил, хватаясь за горло и надсадно кашляя. — Михаил Васильевич! Это палёнка! Такая же, как на Лесной!

Зал замер. Где-то звякнула вилка о тарелку — и всё.

— Как на Лесной? — один из людей Армена отодвинул рюмку на вытянутую руку и встал за третьим столом. — Там же дочка Армена чуть не померла!

Волковы вставали один за другим. Мордатый дядька с ближнего места с грохотом отодвинул стул.

— Зал вы выбирали! — он ткнул вилкой через ползала в сторону стола невесты. — Скидку вам свой человек устроил! Нас сюда за отравленный стол посадили, грамотеи вы наши⁈

— Вы что себе позволяете⁈ — кафедральный бородач тоже взвился, пунцовый до самых ушей. — Это оскорбление!

— А палёнка, значит, комплимент⁈ — мордатый навис над столом, упёршись костяшками в скатерть.

Родня невесты вставала в ответ, и два рода сходились над скатертями, так что воздух между ними потрескивал. Отец Кати встал последним — перед дочерью, будто заслонял её от сквозняка, а Тимур застрял между дедом и тестем и вертел головой, как судья на теннисном матче. Михалыч окаменел: драку на свадьбе внука он запретил сам, своим словом, и теперь это слово висело над залом, как люстра на одном винте.

И тут Эдуард Великолепный достал из кармана микрофон. Спокойно, в свою колонку — и его слова разрезали гул, как скальпель:

— Господа, господа. Сваты тут совершенно ни при чём, — он раскинул руки, как мировой судья. — За бар на этой свадьбе по смете отвечает ведущий. Выездной бар — семьдесят тысяч. Распутин, Дмитрий Распутин. Все вопросы — к нему.

Восемьдесят голов повернулись ко мне. Михалыч повернулся последним — медленно, как башня.

— Твой бар, Распутин? — Он навалился на стол всем весом, и рюмки на нём звякнули друг о друга. — Я за него по смете платил?

— Мой бар — вон тот стол у стены, Михаил Васильевич, — я кивнул на подарочный стол, где Ольга уже заслонила собой ряды бутылок, как часовой у полкового знамени. — А про эту бутылку сейчас узнаем всем залом. На вкус.

«Изящно. Водка в бокале гостя — из бара ресторана, а виноват, по его версии, выездной бармен. Хорошо, что подарочный стол стоит отдельно и работает отдельно. Пока стоит. И ещё: семьдесят тысяч. Смету Михалыч подписывал у себя в кабинете — при охране и при мне. Откуда цифра у Эдика? Интересно, у кого в том кабинете такие длинные уши. Эту цифру Эдик выговорил особенно отчётливо, и я отметил её про себя, как отмечают номер такси, на котором уехал чужой кошелёк. После свадьбы выясню, куда смета ушла после подписи и кто ещё обсуждал бар. А на следующем расчёте назову каждому посреднику свою надбавку — какая выплывет с чужих слов, по той и найду дорожку. Старый редакционный фокус: разным людям — разные опечатки. Но это потом. Сейчас у меня на столе бутылка, и восемьдесят человек требуют от меня объяснений».

Микрофон я пристроил на краю сцены.

— Тост ставлю на паузу, — я двинулся к столу жениха. — Сейчас и выясним. При всех.

— Вот она, Михаил Васильевич, — я взял бутылку со стола через салфетку, как через перчатку, и задрал горлышком к люстре — пусть зал разглядит. — Та самая, из которой налили вашему гостю. Изучим как следует.

Капнул с горлышка на тыльную сторону ладони, растёр, понюхал — в нос ударило ацетоном и кислятиной, и у меня защипало под веками.

— Запах знакомый, — я поставил бутылку на стол и поманил рукой назад, к подарочному столу. — Оля, ложку барную. И приготовь что-нибудь холодное: сейчас руки запляшут, а мне эту красавицу ещё всему залу предъявлять. Такой дрянью меня уже угощали на проверке в «Парусе». Узнаем, что под запахом.

Ложка оказалась у меня в руке раньше, чем я договорил: Ольга уже была рядом, с запотевшей бутылкой шампанского наготове. Я смочил кончик ложки каплей с горлышка, коснулся его языком, отложил ложку к бутылке и тут же сплюнул в скомканную салфетку. Вкус был плоский, спиртовой, с горелой резиной на выдохе, и он вцепился в нёбо, как кошка в обои. Тот же привкус. Старый враг.

Тремор накрыл обе руки сразу, до самых запястий: «Точная мера» опять брала плату. Ольга подставила бутылку, я зажал её в сгибе локтя, и холод потёк по руке, гася дрожь.

— Хоть бы раз ты эту гадость носом обошёл, — буркнула она мне в ухо и тут же снова надела каменное лицо командира подарочного стола.