Я остановился точно посередине, на ничейной полосе паркета между двумя родами.

— Объявляю первое в новой семье соревнование! Род жениха против рода невесты! Род Волковых, — поворот к левой половине, — вы считаете поцелуй по-нашему, с прибаутками: «раз, два, три — Волковы, подсуетись!» Род невесты, — полуоборот вправо, — вы люди учёные, вам и счёт по науке. На латыни!

Кафедральный бородач приподнялся с места:

— На латыни «горько» — «amarum»!

— Вот! — я выстрелил пальцем в бородача, и обе половины зала притихли. — Красота! А судить состязание будет человек, который всю жизнь принимает зачёты, — отец невесты! Профессор, выставляйте родам оценки!

Отец Кати отложил книгу Эдуарда, одёрнул твидовый пиджак и воздвигся над столом с лицом председателя комиссии.

— Согласен, — профессор наклонил голову и обратился к залу. — Роды, внимание. Оцениваю слитность и фонетику.

Молодые поцеловались.

— Раз — дед разрешил! Два — внук не упустил! — загремели Волковы, разворачиваясь к Тимуру и Кате.

— А-ма-рум! — родня невесты дружно пропела слоги в сторону молодых. — А-ма-рум!

— Роду жениха — четыре с минусом за неритмичность, — профессор выставил над столом ладонь, перекрывая смех. — Начали вместе, а дальше — кто во что горазд. Роду невесты — пять, но без души. Фонетика безупречная, но у дочери всё-таки свадьба, а не экзамен!

Зал хохотал. Молодые целовались, оценки летели через столы, и к пятому поцелую люди Михалыча уже орали «Amarum!» заодно с профессорами, а Армен дирижировал бокалом.

Эдик за столом невесты аплодировал громче всех. И перестал первым — я заметил: его хлопки оборвались в тот миг, когда люди Михалыча заорали «Amarum!» хором с профессорами. Его «Горько» утонуло в их латыни.

Он подошёл ко мне после двенадцатого поцелуя.

— Хороший разогрев, Распутин, — Эдик по-приятельски похлопал меня по плечу. — Зал тёплый. Отделение, впрочем, — моё. Отдохни к одиннадцати.

— До одиннадцати ещё жить, Эдуард, — я перекинул провод микрофона через локоть — как когда-то в студии перед прямым включением. — Зал тёплый, тут ты прав. Только греет он того, у кого микрофон.

Он вернулся за стол невесты, а я проследил за его звукорежиссёром: тот как раз притащил ноутбук и подключал его к проектору зала. К большому экрану над сценой. К экрану, который весь вечер числился моим.

«Слайды. Семейный архив. Ну-ну».

Ноутбук ноутбуком, а на столах у меня стыли салаты. Я прошёлся вдоль рядов, подровнял съехавшую карточку с именем у Катиной тёти и перехватил у кухонной двери официантку.

— Горячее — после первого тоста, — я придержал её за локоть у самой двери. — Сперва они слушают, потом жуют. Жующий зал только жуёт, а мне нужен зал, который смеётся.

Свадьба держится на сетке, как эфир: опоздал с горячим — проиграл тост.

Первый тост — за молодых — я объявил минут через десять, когда салаты дошли до середины и зал приятно загудел.

— Дамы и господа! Поднимаем бокалы за…

Колонки зала щёлкнули — раз, другой, — над сценой тонко взвизгнул фон, и усилитель «Золотого века» уснул, мигнув на прощание зелёным глазком. Почти как на юбилее Тамары Петровны: тогда колонки сдохли ещё при рассадке гостей, сегодня дотянули до первого тоста. У этого зала, похоже, хроническая аллергия на праздники. Микрофон в моей руке превратился в эскимо на палочке — держишь красиво, а толку ноль.

— Опять эта железяка! — управляющий подскочил к усилителю и пощупал его, как лоб больного. — Техника! Срочно техника!

И тут из компактной колонки у пульта по залу покатился чистый, сценический баритон. Эдуард Великолепный восстал над столом невесты с беспроводным микрофоном — тот будто весь вечер дожидался своего часа у него во внутреннем кармане, — и обратился ко мне через оба рода:

— Коллега! Дай выручу! Пока чинят — я поведу, у меня свой звук. Зал простаивать не должен!

Зал развернулся ко мне со скрипом стульев. Волковы навострили уши. Родня невесты выдохнула с облегчением: свой человек спасает.

«Вот оно. Возьму его микрофон — и свадьба на глазах у обеих семей пересядет к нему в карман за компанию с колонкой. Он уже готов — нарядный, в свете, со звуком. Подлец знает болячки этого зала лучше его управляющего — и привёз с собой лекарство. Подстроил или просто подготовился — разберёмся потом. Сейчас у меня восемьдесят человек с бокалами наизготовку и недосказанным тостом».

Я положил мёртвый микрофон на край сцены. Эдик шагнул ко мне навстречу — и тут я прошёл мимо него, через весь зал, к столу жениха.

— Коллега, ты куда? — Эдик повёл микрофоном мне вслед, и колонка послушно разнесла его недоумение по всем углам. — Звук-то у меня!

— Звук у тебя, Эдуард, — я бросил это на ходу, на полном шагу. — А свадьба у них. Побереги колонку, к одиннадцати она тебе ещё пригодится.

Гости разворачивались вслед его словам — и колонка, сама того не ведая, вела их туда же, куда двигался я: к Михалычу. Спасибо, коллега. Лучшего конферанса мне сегодня никто бы не устроил.

«Этот зал однажды уже лишил меня звука — с сорока бабушками, барной ложкой и моим непевческим голосом. Тогда я спасал тот юбилей посудой. Сегодня у меня в рукаве козырь посильнее посуды: подпись заказчика под строчкой, которую я сам вписал ниже итога. А бас у этого заказчика доберётся до крайних столов своим ходом, без всякого усилителя».

У стола жениха я развернулся к залу и выбросил руку вверх, призывая ближних гостей к тишине.

— Михаил Васильевич, — я дождался, пока стихнут вилки. — В четверг вы вызвались спеть на этой свадьбе. Я вписал, вы подписали. Внук слушает, сват ждёт, весь город сидит у экранов в ожидании вашего первого концерта!

Михалыч сидел с бокалом на полпути ко рту и глядел на меня так, будто я собрался запустить салют под ресторанной люстрой.

— Распутин… — он отставил бокал и поскрёб ногтем скатерть. — Ты эту строчку всё-таки до зала донёс?

— За двадцать тысяч я её до последнего стола донесу, — я отступил на шаг, оставляя его на виду у обеих семей. — Дамы и господа, в договоре на этот вечер есть особая опция! Пункт ниже итога: «Михаил Васильевич поёт»! Песню выбирает дед жениха, хор веду я, а приговор — за профессором!

— Судить буду по всей строгости, — отец Кати поправил очки и приосанился, как перед защитой диссертации. — У меня, Михаил Васильевич, даже кандидаты наук пересдают.

Люди Михалыча уже тянули шеи к хозяину. Эдик остался у сцены с микрофоном в опущенной руке.

— Михаил Васильевич поёт, дамы и господа! — я вышел в проход и повторил громче, чтобы услышали дальние гости. — Хор собираю я, профессор оценивает!

Михалыч крякнул, грузно оторвался от стула, одёрнул пиджак на животе и нацелил на меня палец:

— «Голубой вагон». Знаешь такую?

— Её весь город знает, Михаил Васильевич. Начинайте — хор за мной.

Он вдохнул так, что затрещал пиджак, и завёл басом, на весь зал, без всякого микрофона:

— Медле-е-енно минуты уплывают вдаль…

У дверей два его охранника издали звук, похожий на кашель в рукав, и уткнулись в паркет — точь-в-точь как в кабинете в четверг, когда Михалыч подписывал смету.

Люди Михалыча грянули за хозяином первыми — густо, басовито. Армен отсалютовал бокалом, и его люди вступили вторыми. Родня невесты робела первый куплет. Тогда я двинулся по проходу между лагерями и махнул ей широко, как машут хору на вступление, — профессор, ваши! — и на «скатертью, скатертью» доценты уже пели в один голос с братвой, а кафедральный бородач зажмурился от наслаждения. Моя «Аура» добивала метров на десять, не дальше, поэтому к дальним столам я отправился сам и вылавливал там гостей по одному, пока не запел последний стол у окна. Костя писал всё это, стоя на стуле у стены.

— Глеб репост кинул! — он замахал мне со стула, камеру при этом держа крепко. — На втором куплете! Видал, как поползло⁈

Охват эфира: 1 500 зрителей.