Первое — от Марины. Впервые с четверга, когда она ушла от моей стойки с папкой и недопитым «Бульбулем».

«Приеду к концу субботы. Бумаги при мне».

Я перечитал три раза. Семь слов, коротких и гладких, как патроны в обойме. «К концу субботы» — это на свадьбу? После свадьбы? И с какого перепугу она вообще решилась?

«Ладно, Марина. Торгуешься ты до последнего, но бумаги — аргумент. Явишься — поговорим. А пока у меня свидание с восемьюдесятью гостями и одним Эдуардом Великолепным».

Я набирал сообщение одной рукой, другой придерживая сковородку: «На свадьбе буду до конца. Приедешь — напиши от входа. Сначала — бумаги». Отправил, подумал над остывающим омлетом и добавил ещё два слова: «Без рук». Пусть торгуется — но на моей площадке и по моему распорядку.

Второе сообщение — от Соколовой. Снимок отказной накладной «Паруса» — на ту самую поставку «Праздника», которую «Парус» при приёмке отправил восвояси. Номер партии читался чётко, как серия на банкноте.

«Просил вчера на смене — прислала в субботу, без единой буквы. Елена Викторовна, за такую немногословность полагается медаль».

Я сохранил снимок в отдельную папку, назвал её «Суббота», допил остывший чай и поехал собирать свадьбу.

К шести вечера «Золотой век» заполнился так, как ему и на юбилее Тамары Петровны не снилось. Восемьдесят человек, два лагеря — и граница между ними проходила ровно посередине зала, как линия фронта на карте из учебника истории. Слева расселись Волковы: люди Михалыча и люди Армена, костюмы сидели на них, как седла на боевых слонах. Справа — родня невесты: преподаватели, доценты, один настоящий академик и море твида. Учёные мужи разглядывали левую половину зала с любопытством орнитологов, забредших в саванну.

Ольга уже хозяйничала у подарочного стола — алкоголь Армена выстроился ровными рядами, этикетки в одну линейку, хоть по ним уровень проверяй.

— Выдача по списку, порядок мой, — она провела ребром кисти по скатерти, выравнивая складку, и придвинула крайнюю бутылку вплотную к соседней. — Люди Армена привезли всё к четырём. Каждую бутылку я принимала сама, при грузчиках, и каждую открою при гостях. Твои барменские заклинания тут лишние. Стол — мой.

— Есть, командир, — я задрал руки, сдаваясь, и попятился от стола. — Я только веду. И молюсь, чтобы до твоего стола никто не дотянулся.

Молиться я, впрочем, предпочитал с подстраховкой. По дороге к окну я завернул к ресторанной стойке, где управляющий как раз инструктировал своего бармена.

— В среду вы при мне обещали списать коробки со склада и снять их с выдачи, — я облокотился на край стойки так, чтобы бармен тоже слышал каждое слово. — Сегодня из этой кладовки не льётся ни капли. Кончится водка — шлите людей к подарочному столу, к Ольге. Отравленный гость мне на этой свадьбе не нужен даже по списанным документам.

— Списал, всё! — управляющий закивал, и зачёс у него заходил в такт. — Машину только в понедельник дают, а так — чисто!

Бармен протёр бокал. Сам он при этом изучал что-то у меня за спиной.

«Поверил я наполовину. Вторая половина пусть пылится на складе и ждёт, когда я к ней вернусь».

Костя у окна колдовал над своей белой коробочкой с антеннами.

— Эфир пошёл, — он похвастался экраном телефона. — Триста зрителей. Канал подхватил, Глеб сторис кинул — поползло.

— Кость, уговор, — я присел рядом на корточки. — Снимай сегодня всё. Всё подряд, до последней секунды. Даже если в кадре окажусь я в самый дурацкий момент вечера. Особенно если в кадре окажусь я.

— Ты чё-то знаешь? — Костя прищурился поверх камеры.

— Кое-что помню, — я тронул его за локоть и понизил голос. — На корпоративе у Глеба меня засняли в обнимку с Мариной, и кадр получился такой удачный, что его обязательно захочется кому-нибудь показать. Всплывёт сегодня — веди дальше: экран, того, кто его включил, и весь разговор после. Мою физиономию — крупно. Город потом будут кормить моей реакцией, так пусть она будет стоящей.

— Вчерашний твой «финал сезона», только раньше? — Костя щёлкнул по экрану.

— Раньше или позже — решать будет не нам, — я распрямился. — Наше дело, чтобы кнопка записи была у тебя.

Новое задание: «Свадьба Волковых».

Условие: доведите вечер до конца.

Все восемьдесят гостей должны разъехаться довольными.

И желательно — на своих двоих.

«Спасибо, булочка. „На своих двоих“ — это ты про пьянство или про драку? Впрочем, молчи. Ты у меня партизан».

А потом в зал вошёл Эдуард Великолепный.

Его отделение значилось в программе третьим снизу, но приехал он к самому началу — в тёмном костюме, с цветами и небольшим пакетом под мышкой. Поклонился залу, как кланяются со сцены, и направился прямо к столу невесты.

— Профессор, это вам, — Эдик вложил букет в руки Кате, вынул из пакета книгу в твёрдом переплёте и протянул её отцу обеими руками. — Молодым сегодня надарят столько, что до утра разбирать. А вам я хотел вручить сам, пока свадьба нас обоих не закрутила.

Книга была толщиной с кирпич — что-то фундаментальное. Профессор погладил корешок и впервые за вечер улыбнулся, а Эдик сел гостем за стол невесты — законно, по договору, между Катиной тётей и кафедральным бородачом.

У пульта зала возился его звукорежиссёр — молодой, в чёрной футболке. Привёз свой комплект: колонка размером с обувную коробку, пультик, моток проводов. Расставил всё рядом с ресторанным усилителем — аккуратно, по-хозяйски. А потом я заметил, как он притёрся к бару ресторана и о чём-то долго беседует с ресторанным барменом. Так воду не заказывают: голова опущена, взгляд то и дело уходит к служебной двери, локоть лежит на стойке по-деловому, как на столе переговоров.

«Запомним. Просто запомним. На всякий пожарный».

Выездная регистрация прошла чисто: Катя в белом, Тимур в чёрном, оба красные от счастья, как свёкла. Когда регистраторша закрыла папку, я подошёл к молодым с микрофоном.

— Катя, Тимур, — я поднёс микрофон сначала ей, потом ему, — первое слово — вам. Коротко: в чём клянётесь друг другу такого, о чём завтра не пожалеете?

— Клянусь будить её по утрам кофе, — Тимур выпрямился, как на присяге, и покосился на деда.

— А я клянусь этот кофе пить и не ворчать, — Катя наклонилась к микрофону через его плечо и засмеялась.

Михалыч восседал во главе стола жениха и светился, как памятник самому себе в день открытия; на «кофе» он громко высморкался в платок и сделал вид, что ему соринка попала в глаз. Армен напротив — вполоборота к залу, плечом к плечу со своими. В среду по телефону речь шла только о его людях, а явился он сам: долг за Карину Армен, видно, отдавал лично.

А потом наступило «Горько».

Эту точку я подчеркнул в программе ещё утром. У каждого тамады есть любимое место для захвата зала, а у ведущего, который до одиннадцати сидит гостем, такое место одно — первое «Горько». Поэтому от молодых к сцене я шёл не торопясь, по самой середине паркета, и держал микрофон у бедра наготове. Кто крикнет первым, решать было не мне. Зато где в этот момент буду стоять я, решал я сам.

Эдик выбрался из-за стола невесты, когда я как раз миновал проход. Вышло у него эффектно — неспешно, лицом к залу, рука на сердце, — и поставленным голосом, вышколенным на тысяче юбилеев, выкрикнул:

— Горько-о-о!

Родня невесты подхватила дружно и сладко: тётушки вытянули последний слог, мужчины подстроились под них, и над столом невесты повисло одно длинное «Горько-о-о!». Волковы будто воды в рот набрали. Люди Михалыча косились на своего хозяина, люди Армена — на своего, а оба хозяина — на меня.

Зал раскололся надвое. И у одной половины уже был свой ведущий.

«Он собирает базу. К одиннадцати ему нужен зал, который за ним пойдёт, и строить этот зал он начал с самого порога — с „Горько“. Умно. Гад».

— Горько! — я поднёс микрофон к губам и шагнул навстречу невестиной родне, в унисон с их хором. — Но, дамы и господа, давайте честно: кричать «Горько» умеет любой род, а вот считать его — только настоящий!