— Садитесь, где нравится, места пока на всех хватит.

Он выбрал табурет с левого края, в стороне от того ракурса, который камера над баром брала крупнее всего, и пристроил локти на меди с удобством человека, изучившего помещение заранее.

«Уже сел под удобным углом. Запомним: гость знает, где висит наша камера, и любит держаться к ней спиной».

— Что-нибудь классическое, крепкое, без льда, — он отодвинул от себя подставку с меню одним пальцем. — Удивите.

Снял с полки смесительный стакан. «Удивите» от человека, который не любит лёд, — это старая головоломка, я собрал её по частям: крепкая база, апельсиновая горечь, подача наверх. За работой гость молча следил за моими руками — присматривался, как заказчик к человеку, которому собирается платить.

— Валерий Викторович Седов, — представился он, когда перед ним легла салфетка. — Советник департамента экономической безопасности.

Фамилия не сказала мне ничего, а вот сочетание длинной должности с пустым залом — сказало: человек пришёл не пить. Впрочем, гость в баре есть гость в баре, хоть с тремя портфелями.

— Дмитрий, — я опустил бокал на салфетку. — Ваш заказ. Чем обязан департаменту экономической безопасности?

— С каких пор бармены распоряжаются судьбами серьёзных людей? — Седов тонко улыбнулся, оставив бокал на салфетке.

Острая реплика уже вертелась на языке — привычная, отточенная годами прямых эфиров, бьющая точно в больное место. И тут напряжение в челюсти отпустило, словно кто-то снял груз с подбородка.

Навык «Иммунитет к провокациям»: импульс ответной личной колкости погашен.

«Зонт из свадебного комплекта наконец пригодился. Спасибо, булочка, хоть где-то ты приносишь его до ливня».

Паузу, которую мне подарили, я потратил на то, чтобы придвинуть бокал на сантиметр ближе к его руке.

— Судьбами серьёзных людей распоряжаются обычно сами серьёзные люди, — я протёр стойку возле его локтя неспешным кругом. — Бармены просто попадаются под руку. Так с каким делом пришли, Валерий Викторович? Красивый вход у вас был, теперь давайте содержание.

Улыбка у него сделалась короче и практичнее. Он наконец взял бокал, попробовал, на секунду прикрыл глаза — вынужденно признал качество — и поставил его на прежнюю салфетку, в тот же влажный круг.

— Вы человек с именем, — Седов повёл плечом, устраиваясь удобнее. — У людей с репутацией бывают заказы. Постоянные, хорошо оплачиваемые, без случайной публики. Я могу их организовать. И заодно позаботиться, чтобы разные неприятности обходили вас стороной.

— Звучит как трудоустройство с охраной, — я принялся составлять грязную посуду в мойку. — Только в «Парусе» я уже трудоустроен, а неприятности у меня пока домашнего масштаба. Что входит в вашу защиту конкретно?

— Насколько я понимаю, — он опустил подбородок на сплетённые пальцы, — наверху в последнее время живо интересуются фамилией Распутина в протоколах. Такой интерес редко приносит человеку пользу. У меня есть возможность направить его в мирное русло.

«Вот и предмет торга. Сначала морковка, теперь намёк на кнут».

— Какие именно показания входят в стоимость вашей защиты? — я повернулся к нему всем корпусом и опёрся ладонями о внутренний бортик.

Он достал из внутреннего кармана сложенный вдвое лист — судя по аккуратным графам, заготовленный заранее — и развернул его между нами. Перечень: площадки, даты, форматы. Работа мечты, если смотреть только на цифры.

— Здесь — заказы на квартал вперёд, — он придержал его кончиками пальцев. — Но прежде мне нужно понять, что именно вы подтвердили следствию лично. Слова имеют цену. Давайте определим, сколько стоят ваши.

— Свои показания я подписал в протоколе у майора Ковалёва, — я кивнул на перечень, не беря его в руки. — Что там написано, то и подтверждено. Всё, что сверх этого, существует только здесь, между нами.

Он помолчал пару секунд, потом убрал бумагу обратно тем же точным движением, каким достал, и впервые за весь визит назвал меня просто по имени, без прежней лёгкой снисходительности:

— Дмитрий, речь о вашем участии. Его потребуется уточнить. С заказами после этого поможем.

— Ведение продаю, — я развёл руками, указывая на свой фартук и стойку заодно. — Показания не продаю. У меня узкая специализация.

— Узкая специализация — дорогая привилегия, — он откинулся на табурете. — Эдик был мелкой шестёркой, Дмитрий. Вы потратили громкий праздник на человека, который не стоил и вашей сметы. А вот дальше начинаются люди покрупнее.

Он извлёк из портфеля тонкую папку в тёмно-синей обложке и положил её передо мной. Верхний лист был отпечатан чётко, без помарок.

— Дмитрий Распутин. И дата рождения моя, до дня, — я склонился над листом и повёл пальцем вниз по строкам. — Только гражданин с этими данными у вас числится умершим, а запись о его смерти привязана к действующему паспорту. Моему. В самом низу ещё «исполнение» и отметка о сроке. Объясните, как всё это поместилось на одной бумаге.

— Это копия материала, который сейчас находится в работе, — он смотрел на меня поверх папки спокойно, как смотрят на стрелку весов. — Если запись исполнят, ваш паспорт признают недействительным. Я могу помочь уладить последствия. Быстро и без лишнего шума.

Придвинул бумагу к себе и прочёл верхние строки ещё раз, медленно. Тёзка. Другой человек, чьё имя и чья дата совпали с моими, умер — и его смерть прицепили к моему документу, как вагон к чужому составу.

— Тёзку похоронили, а я теперь должен доказывать, что стою перед вами? — я коснулся строки с датой. — Живой бармен обслуживает человека, который принёс бумагу о его смерти. Мне за такой сюжет в своё время редакторы гонорар бы не заплатили: назвали бы неправдоподобным.

— Мне бы тоже хотелось, чтобы всё выглядело проще, — Седов чуть развёл ладонями, изображая доброго собеседника. — Но записи не спрашивают наших пожеланий.

В этот момент краем глаза я заметил настенные часы: стрелки легли на четыре. И поверх края папки вспыхнуло красное.

Угроза стирания личности.

Осталось: 72 часа.

Как раз ставил на подставку вымытый смесительный стакан — и промахнулся. Стекло чиркнуло по металлу; успел накрыть его ладонью раньше, чем стакан опрокинулся. Под рёбрами стало холодно и пусто, как в гримерке за секунду до внепланового эфира.

Андрея Лазарева уже хоронили один раз — торжественно, в Останкине, с венками от коллег и речами о безвременной потере. Я тогда стоял среди живых, в чужом молодом теле, и слушал, как хвалят покойного. В ту субботу я назвал имя этого тела перед камерой, и Система ответила окном: имя зафиксировано, кармическая привязка — десять процентов. Имя, за которое я держусь здесь, как за поручень. А теперь какая-то канцелярская ошибка хоронит это имя на бумаге. Если красное окно связано с той привязкой, под угрозой и тот, кто за именем прячется. То есть я.

«Второй раз за месяц меня хоронят, булочка. На этот раз — с живым ведущим».

Иммунитет тут был бессилен: он гасил колкости; страх оставался при мне. Я дождался, пока выдох станет спокойнее, убрал руку со спасённого стакана и раскрыл свой паспорт рядом с бумагой. Два документа, два человека, одна фамилия.

— На каком основании сведения об умершем связали с моим документом? — я перевёл взгляд с паспорта на посетителя. — Кто и по какой причине решил, что эти записи об одном человеке?

— Вопросы чужой личности — тонкая материя, — он покрутил бокал на салфетке. — Человек, который настаивает, что записи о нём ошибочны, легко зарабатывает себе репутацию. Иногда вплоть до необходимости подтверждать вменяемость. Вы же понимаете, как выглядит со стороны.

— Понимаю, как выглядит со стороны запугивание, — я выдержал его взгляд и повторил: — На каком основании эти записи связаны?

Он подался чуть вперёд и заговорил суше, по-деловому, делая паузы между фразами.