Вера смотрела на меня долго — так проверяют акт, который составил и подписал сам виновник. Прощать по этому акту она не собиралась.

Расплачивался я у стойки.

— Порядок оставь себе, — я положил карту на крышку кассы. — Ты его заработал сам.

— Порядок оставлю, — бармен пробил чек, поглядывая то на меня, то на хозяйку в глубине зала. — А объясняться ей сегодня будете вы, консультант. С меня — только стойка.

— Справедливо, — я забрал чек и спрятал его в карман.

У выхода остановился, достал телефон и сделал две вещи. Первым делом сохранил переписку целиком — доказательство моей угрозы уже лежало у Веры и её отца, и пусть мой экземпляр лежит рядом, для будущей сверки. Вторым делом написал Вере: «За отправленное отцу сообщение и за его последствия отвечаю сам. Сделанная работа остаётся у вас. Дмитрий». Отправил, убрал телефон и вышел.

Вечер снаружи успел остыть и потемнеть. По дороге к остановке набрал Марине сообщение: «Буду дома к десяти». Отправил, подождал минуту у фонаря — экран остался тихим. Телефон вернулся в карман вместе с сохранённой перепиской: за следующий разговор, если он вообще случится, придётся отвечать тем же человеком, который сегодня превратил честную консультацию в чужой семейный скандал.

До десяти вечера оставалось около двух часов. В четверг я назвал ей время: суббота, около десяти вечера, у меня дома, продолжаем искать способ обмена. Ответа так и не пришло. Я сел в автобус, прижался лбом к холодному стеклу и поехал домой — готовить стол, записи и разговор, который сегодня хотя бы не разрушу сам.

Дома зажёг только кухню — верхний свет оставил тёмным, как зал перед открытием. До десяти оставался час, и этот час ушёл на подготовку: вытряхнул из папки записи прежних условий, разложил их по столу двумя стопками — её часть и моя, — поставил чайник и два стакана. Накладные Марина уже передала Ковалёву, её часть сделки была закрыта. Моя лежала передо мной в виде чистого листа и одной фразы: способ вернуть опыт так, чтобы оба ушли живыми. Над этой фразой висел красный отсчёт с четверга:

Угроза стирания личности.

Осталось: 19 часов.

Без пяти десять набрал её номер и, когда ответили, сказал в трубку одно:

— Я на месте. Дома, как и назначал.

— Буду через пять минут, — голос у Марины был собранный, короткий. — Не выключай телефон.

Она пришла ровно, без опоздания и без запаса. Дверь открыл на первый стук.

— Проходи, — посторонился, пропуская её в коридор. — На кухню, бумаги уже на столе.

— Вижу, — она пошла на свет первой. Миновала стаканы, мимо чайника, остановилась у своего края стола и посмотрела на разложенные бумаги. Пальто она не сняла.

— Садись, — я указал на табурет и сам остался по свою сторону. — Твоя часть у майора, моя — вот здесь. Предлагаю начать с того, как вернуть опыт без риска для тебя и для меня. У нас есть записи, есть канал, есть…

Она достала пистолет.

Он появился из-под полы пальто одним движением, чёрный и деловой, и замер в её руке, направленный ко мне через стол, — с такого расстояния я видел каждую деталь. Марина смотрела мне в лицо, и в её глазах не было ничего от того вечера, когда мы торговались за накладные.

— Ты идиот, Распутин, — она произнесла это сухо, как ставят подпись. — Нашёл кого шантажировать. Седов велел тебя убить. Он заберёт меня к себе, если я этого не сделаю.

Рука замерла на полпути к записям. Воздуха хватило на половину вдоха; доделал его медленно, до конца, и так же, считая про себя, выдохнул.

— Ресторан, фотография, сообщение, — перечислил, глядя на Марину. — Всё, что сегодня сделал, привело тебя сюда с пистолетом. Три часа спустя. Пока добирался домой, цена за тот вечер уже шла следом. Теперь она здесь, у меня на кухне, вместе с тобой.

Руки остались на виду, на столе, ладонями вверх.

— Видишь ладони? Держусь своего края, — произнёс, оставаясь за столом. — Сейчас от любого движения зависит больше, чем от всех слов, какие готовил к эфиру. Поэтому каждое движение — у тебя перед глазами.

— Медленно, — Марина проследила за моими ладонями. — Без глупостей.

— Без глупостей, — кивнул, не двигая плечами. — Слушаю тебя. Расскажи, что он велел, по порядку.

— Ты всё слышал, — она не опустила руку. — Убить тебя. Иначе он забирает меня. Вот весь порядок.

— И не косись на телефон, — добавила Марина, заметив движение глаз. — Звонить некому.

В заметках со вчерашнего вечера висел анонс поминок на воскресенье: тринадцать ноль-ноль, «Парус», организатор Дмитрий Распутин. Клиент явился на мероприятие на полсуток раньше — шутка осталась при себе: в комнате с оружием она прозвучала бы последней. Повторять похороны с чужой речью во второй жизни я не собирался ни под чьим дулом.

— Послушай, — сказал тихо, держа голос ровным. — Я обещал выход, при котором оба уйдём живыми. Это остаётся моей задачей. Она не отменяется от того, что ты пришла с этим.

— Твои обещания, — Марина качнула головой, и ствол чуть дрогнул. — Ты обещал найти способ. Нашёл? Покажи мне способ, Распутин. Прямо сейчас.

— Прямо сейчас покажу то, что есть, — отдельно от всего тела, шевельнул двумя пальцами в сторону записей. — Вот мои бумаги. Вот твоя часть, закрытая. А вот пистолет, который в них не вписан. Дай мне минуту подумать, как вписать его так, чтобы мы оба вышли из этой кухни.

Марина молчала. Дышала мерно, и это было хуже всего: человек держал решение уже собранным.

— Время идёт, Распутин, — напомнила она ледяным тоном. — Ты обещал способ, а сам молчишь.

— Считаю ходы, — ответил спокойно, держа ладони на скатерти. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Паника ждала в коридоре, но звать её никто не собирался. — В пятницу майор обещал: сведения о давлении на свидетеля он примет, получение всегда можно проверить.

— Ковалёв тебя не спрячет, — процедила она.

— Охрану он не обещал, верно, — согласился, не сводя глаз с её лица. — Но канал рабочий. Твои накладные уже у него. Вопрос один: что именно в этот канал передать и когда. А чтобы решить, надо понять, куда Седов тебя поставил.

— Давай разложим, — продолжил я, следя за её рукой. — Велел убить. Заберёт тебя, если откажешься. Значит, после исполнения он ждёт от тебя ещё чего-то: отчёта, звонка, явки. Кто угрожает «вернёшься ко мне», тот обычно назначает и место возврата.

— Откуда тебе знать, чего он ждёт? — Марина прищурилась.

— Это догадка, — пожал плечами ровно настолько, чтобы она видела движение и успела его понять. — Зато проверяемая.

— Чем ты её проверять собрался? — ствол в её пальцах не дрогнул. — Моей жизнью?

— Нашими жизнями, — ответил твёрдо. Знания не было, была лишь гипотеза, и проверять её приходилось под прицелом — другого кабинета судьба не выделила. — Марина, выслушай одну вещь. Если после этого он ждёт от тебя отчёта — значит, у нас есть точка, где ты ещё нужна ему живой и говорящей. Точка, о которой можно разговаривать.

— Точка, — она произнесла это сквозь зубы, и впервые в её голосе дрогнуло что-то живое. — Мне нужно, чтобы он меня отпустил. Ты понимаешь разницу, Распутин? Ты сегодня отправил ему угрозу с фотографией ресторана его дочери. А пришла за неё я.

— Понимаю, — я проглотил это целиком, потому что она была права в каждом слове. — Сообщение моё. Ответ пришёл ко мне через тебя — и это тоже моё. Именно поэтому обещание остаётся в силе. И начинается оно с одного вопроса.

Она смотрела на меня поверх ствола. Кухонная лампа гудела тонко, на одной ноте. Чайник на плите давно остыл.

Я остался у своего края стола, руки на виду, и повторил:

— Оба живыми.

Потом задал вопрос, который выбрал:

— Он велел тебе явиться после исполнения? Когда и куда?

Марина открыла рот — и прежде, чем прозвучал её ответ, перед глазами вспыхнуло красное окно, шире и ярче всех прежних:

«Активирован финальный конфликт. Угрозы соединены: Эдик. Седов. Марина».

Строки всплывали одна за другой, и последней, отдельной строкой, Система выдала свою оценку происходящего: