— За Карину я тебе должен, — наконец тяжело выдохнул Армен. — Я не забыл. Алкоголь будет. Лучший. Подарок от меня, понял? Не от тебя.

— Понял, Армен. Только чтобы без сивухи.

— Я другого не держу! — возмутился он и отключился.

Я вернулся к управляющему. Он маячил у двери служебного коридора и делал вид, что склада в его ресторане отродясь не бывало.

— Армен дарит молодым алкоголь, — я убрал телефон и обвёл рукой зал. — Оформляем как подарок гостя: свой стол, свои бутылки, ваш бар их даже не трогает. На юбилее Тамары Петровны вы меня так уже пускали — формально гостем. Лазейку вы помните.

Управляющий чесал свой зачёс, пока тот окончательно не встопорщился:

— Подарок… формально гость… Ну, если дарит гость… — он вдруг просиял и махнул на приоткрытую дверь склада. — А эти старые бутылки я тогда спишу и сниму с выдачи. Дай бог здоровья юриспруденции, Дмитрий!

— Оля, — я позвал Ветрову ближе. — Подарочный стол — твой. Ставка, порядок, выдача — всё твоё.

Она кивнула и уставилась куда-то мимо меня, на коробки «Праздника».

— Угу, — Ольга сунула телефон с фотографиями коробок в карман куртки.

Телеграмма из трёх букв. Но кивок был настоящий.

«Перемирие держится. Стол её, кофе со вчерашнего мой, а крипта… с криптой разберёмся завтра. Главное — семья невесты наша, алкоголь проверенный, и суббота всё ближе».

Смету я сел писать в среду же, едва переступил порог квартиры. Первую цифру за ведение вывел по старой памяти — шестьдесят, как у Глеба, — и тут же зачеркнул: у Глеба гуляли айтишники, а тут женится внук Волкова, и цена обязана это помнить. К полуночи на кухне лежал чистовик, под который не стыдно подставить любую печать, а утром он уже томился у меня в папке.

В четверг утром я ехал к Михалычу с распечаткой в папке и чувствовал себя продюсером федерального канала, который идёт к спонсору за деньгами. Только спонсор у меня был с перстнем на мизинце и привычкой решать вопросы быстро.

Охрана у входа узнала меня, и на двух физиономиях разом читалось «ой, опять этот». Михалыч восседал за столом размером с взлётную полосу и что-то подписывал. Увидев меня, отложил ручку:

— Дима! Заходи. Ну, рассказывай, что ты там мне насчёт «отдельной строки» придумал.

— Михаил Васильевич, я не рассказывать приехал. Я приехал со сметой. — Я положил перед ним лист. — Как положено. По-взрослому.

Он взял лист двумя пальцами, как берут подозрительную купюру, и начал читать. Читал долго. Потом вскинул на меня глаза:

— Восемьдесят тысяч. За ведение, — он постучал перстнем по строчке. — Семьдесят. За выездной бар, — палец пополз ниже, брови сошлись к переносице. — Сто пятьдесят⁈ Дима, ты охренел⁈ За сто пятьдесят я тебе сам на свадьбе спою!

«Так. Внимание. Классический торг: он возмущается суммой, значит, цену уже принял и торгуется ради процесса. Я на рекламодателях этот торг выучил наизусть, Михаил Васильевич. И чую, когда клиент созрел».

— Споёте? — я достал ручку и ниже итога вписал отдельную строку. — Отлично. Вот, отдельной опцией: «Михаил Васильевич поёт». Двадцать тысяч сверху. Внук будет вспоминать всю жизнь, гости разойдутся с историей, а вы сэкономите, если передумаете.

У двери кто-то из охраны издал странный звук — похоже, человек задохнулся собственным смехом и пытался превратить его в кашель. Второй уткнулся в телефон с видом сапёра над миной.

Михалыч буравил меня. Секунду. Две. Потом крякнул — глубоко, откуда-то из печёнок:

— Ты, Распутин, бандит хуже меня. — Он схватил ручку и с размаху подписал смету. — Сто пятьдесят. И чтоб свадьба была — чтоб город трещал.

— Будет трещать, Михаил Васильевич. Слово бармена. — Я придвинул стул и сел напротив, приглашения дожидаться не стал. — И раз уж мы по-взрослому, вторую строку я привёз без цены. Про майора ОБЭП, с которым я во вторник стоял у служебного входа «Паруса». Пусть лучше вы услышите это от меня, чем от того, кто видел только сигарету.

Михалыч перекинул ручку поперёк сметы и навис над столом. Так же он начинал неприятные разговоры на Лесной, и у меня там поджалось всё ниже спины.

— Мне тут уже донесли, — он заговорил тише и накрыл свою подпись тяжёлой лапой. — Бармен мой, значит, курил с ментом из ОБЭП. Фамилия твоя в протоколе лежит. Ну, раз сам пришёл — объясняйся.

«Донесли, значит, раньше меня. У Михалыча свои уши везде — что в ОБЭП, что в моём баре. Хорошо, что я заговорил первым: теперь он сверяет мою версию с чужой, а ловить меня на вранье ему уже не с руки».

— Объясняюсь. — Я выдержал его взгляд. — Майор Ковалёв. Пришёл с проверкой на подброшенную партию «Праздника» — мы её нашли до него и опечатали. Потом вывел меня поговорить. Без протокола. Дело на Эдика у него трижды закрывали сверху, Михаил Васильевич. Материал после «Версаля» вечером завели, а к утру он пропал вместе с объяснениями свидетелей. Майор хочет Эдика. И я хочу Эдика.

Михалыч молчал. Подписанная смета лежала между нами, и я удержался от соблазна придвинуть её к себе.

— И чего ты хочешь от меня? — он чуть сощурился, будто прицеливался.

— Разрешения. Если Эдик сунется на вашу свадьбу — я сдам его по закону. При всех, громко, так, чтобы не замяли звонком. Ваших людей это не заденет: никаких разборок, только полиция и камеры. Всё чисто.

— Эдик — не твоя забота, — произнёс он свою коронную формулу. Я выжидал. Он изучал меня. Я прикинул, что он сейчас взвешивает: свадьбу внука, «Праздник», суррогат, что чуть не убил дочь Армена, и бармена, который сидит напротив и пока ему не соврал. — Сюда он не сунется. Я сказал — «Праздника» не будет. А сунется… — Михалыч махнул рукой. — Делай. По закону, при всех. Но, Дима, — он поднял палец, — если облажаешься — мне за тебя перед городом краснеть. И майора этого гостем не звать. Слышь? Свадьба — не операция.

— Не позову. А снимать свадьбу можно? Видео, трансляция?

— Снимайте! — он аж оживился. — Пусть весь город видит, как гуляют Волковы!

«Пусть весь город видит. Майор хотел шум, который не замнёшь. Михалыч сам заказал прямой эфир и сам же за него платит. Сто пятьдесят тысяч».

До «Паруса» я добирался на двух автобусах и всю дорогу вёз папку на коленях, как везут коробку с тортом: подпись Волкова внутри грела лучше печки в салоне. На второй пересадке я прикинул, с чего начну разговор с Ольгой, — и сообразил, что новость для неё у меня одна, а разговоров к ней накопилось на три.

Днём, перед сменой, я поймал её у раздевалки.

— Оля, смету Михалыч подписал, — я прислонился к соседнему шкафчику и показал ей папку. — Подарочный стол, как вчера договорились: ты руководитель, ставка из бюджета бара, правила твои.

Она захлопнула шкафчик так, что звякнули вешалки. Повернулась и уставилась на меня, как на объявление о повышении тарифов.

— Вчера я кивнула, чтобы не выяснять отношения при управляющем, — она сложила руки на груди. — А сегодня скажу тебе как есть: нет. Ты так хорошо ладишь с «Праздником» — вот пусть они и работают твою свадьбу. Марина тебе и стол накроет, и станцует.

«Ага. Вот оно. Танец, поцелуй, молчание — всё приплыло, как обещало. Мог бы соврать: „она никто, рабочий момент“. Но она видела поцелуй сама, и любое моё „не то“ прозвучит как враньё. Остаётся честность. Опять. Неделя сплошной правды, хоть в духовную семинарию поступай».

— Оля. Слушай. Я оставил тебя без объяснений тогда — это мой косяк, признаю. Танец был работой. Больше я сказать не могу. — Я помолчал секунду. — И врать не буду.

Пауза затянулась. В её глазах боролись желание врезать и желание понять, что за работа требует целоваться с женщиной из «Праздника». Победило, судя по всему, третье — желание ответить что-то ядовитое. Но тут мой телефон завибрировал.

На экране высветилось уведомление из криптокошелька. Перевод. От ребят Глеба. Как обещали — салфетка с контактом, кошелёк, «переведём».

«О. А вот и крипта подоспела. Цифры радуют глаз. Теперь осталось понять, как эти нарядные цифры превратить в деньги, которые можно потратить в магазине, а не в интернете на картинку обезьяны».