Я полез в обменник. Комиссия три процента. Другой — семь, но «моментально». Третий просил паспорт, селфи с паспортом и, похоже, кровь первенца.

— Ска… да что за… — я тыкал в экран. — Чем они вообще отличаются⁈

Ольга наблюдала за этим тридцать секунд, и по её лицу было видно, как в ней сражаются обида и профессиональная брезгливость к чужой криворукости. Я решил подыграть брезгливости.

— Оль, ты в этих цифрах шаришь лучше меня, — я подсунул ей экран с тремя обменниками. — Выведи по-человечески, а я понаблюдаю и поучусь, как это делают современные люди.

— Дай сюда, дед.

Она выхватила у меня телефон и отвернулась к лампе над зеркалом, чтобы экран не бликовал. Пальцы замелькали, как у пианиста на финале концерта. Я потянулся подглядеть.

— Сумму сверь, — Ольга мельком развернула телефон ко мне, а затем к себе. — Видишь? А теперь не дыши мне в ухо.

Она дождалась подтверждения, открыла мой банк и нажала ещё дважды.

— Всё. Выведено. Две минуты, — Ольга вернула мне телефон и постучала по сумме. — Комиссия два процента. Дед.

«Двадцать лет в прямом эфире, миллионы зрителей, и я только что проиграл битву обменнику. Ладно. У каждого свой уровень».

Я зашёл в банк и тут же перевёл ей половину.

— Вот. Половина крипты — твоя, как договаривались ещё после Глеба. И ставка за стол в субботу — из бюджета бара. Правила стола — твои. Согласна?

Ольга уткнулась в экран своего телефона, в свежее уведомление, и только потом спохватилась.

— Ладно, — она запустила банк на своём телефоне и выбрала перевод.

Когда она подставила экран под лампу, я успел увидеть сумму — ту самую, что я только что ей перевёл. Ольга нажала «Подтвердить» и убрала телефон в задний карман. Кому ушли деньги, я разглядеть не успел.

«Интересно. Только что получила половину крипты — и тут же отправила дальше. Зачем… Не моё дело. Пока не моё. Запомним. А сейчас — переодеваться: смена через двадцать минут, а я всё ещё торчу у её шкафчика».

Четверговая смена раскручивалась по своему расписанию: к семи — первые пары у стойки, к девяти — гул, в котором тонет музыка, к десяти — очередь за «Бульбулем». Ольга на своём краю отбивала заказы и в мою сторону не косилась. Я крутил шейкер и следил за входом: после такого дня в эту дверь обязательно должен был войти кто-то, кто пришёл именно ко мне.

Около одиннадцати к моей стойке села Марина.

Села она так, как садятся на трон: без спешки, с поправкой волос, с прищуром, который пересчитывает, все ли заметили посадку.

— Коктейль, — она пристроила сумочку на соседний стул, чтобы никто не подсел. — На твой вкус, бармен.

«Моя текстовая булочка недавно рекомендовала: „в следующий раз угостите даму коктейлем“. Спасибо, Система. Принято».

Я собрал ей «Бульбуль» — правильный, на бурбоне, с розмарином и корицей, как в меню. Поставил перед ней.

— За мой счёт, — я подвинул к ней бокал и пробил заказ на себя. — Сегодня заведение в моём лице ухаживает за дамой.

Марина пригубила, покатала первый глоток на языке и одобрительно хмыкнула. Я протёр стойку перед ней и опередил её на полфразы, пока она подбирала, с какой ноты начать:

— Дай угадаю. Ты пришла не за коктейлем и не за мной — ты пришла за тем, что ушло ко мне на корпоративе у Глеба. Тогда клади на стойку, что у тебя есть взамен.

Улыбка у неё на миг застыла, но Марина быстро собрала её обратно.

— Угадал, Распутин, — она вытащила из сумочки папку и уложила её на стойку закрытой. — Накладные «Праздника». Поставки суррогата, реальные номера партий, подписи. Всё, что нужно твоему майору. А взамен ты вернёшь мне опыт. Обратно.

«Так. Вот и последняя стена на сегодня. Накладные — это Эдик с потрохами. А опыт — это я, сорок единиц уже усвоенных. Силой она его вернуть не может — танец показал. Значит, торгуется. Изящно торгуется, надо признать».

— Руку, — Марина протянула ладонь через стойку. — Скрепим сделку.

Мы сцепились через стойку. И сразу я почувствовал знакомый холодок: от её ладони он пополз по запястью выше, под рукав. Я крепче опёрся на стойку.

Внимание!

Обнаружена утечка опыта!

Предложен обмен между носителями.

Риск обратного тока: высокий.

«Знаю я твой обмен, солнышко. В прошлый раз ты стартовала с кражи сотни. А теперь продаёшь мне же моё, по цене Эдика. Хитро. Но я уже научился».

Я не отдёрнул руку. Наоборот — удержал её кисть, сжал крепче и повторил то, что сработало в танце: перехватил контакт. Не рукой — волей. Всем тем, чем я когда-то держал студию: вниманием, темпом, ритмом. Мой контакт. Мои правила.

Направление обмена изменено волей носителя.

Утечка остановлена.

Марина вздрогнула и отпрянула — резко, на этот раз уже не изображая страсть. На её лице мелькнуло то же, что в тот вечер у Глеба: до неё дошло, что контакт ей не подчиняется. И что для меня это уже не секрет.

— Ты со всеми поставщиками так торгуешься, Распутин? — Марина потёрла запястье и ухмыльнулась.

— Слушай условия, — я перекинул полотенце через плечо, как перед закрытием смены. — Сначала бумаги. Кладёшь накладные сюда, я сверяю номера партий с той поставкой, от которой «Парус» отказался. Обмен — после субботы. И без рук, Марина. Никаких рук.

Марина помедлила, прикидывая что-то между мной и папкой, забрала её со стойки, соскользнула с табурета и одёрнула жакет — трон не сдаётся, трон отступает в боевом порядке.

— Подумай до субботы, Распутин, — Марина зажала папку под мышкой и пошла к выходу, оставив коктейль допитым до половины.

Я стал убирать станцию. Сдвинул её бокал — и под ним обнаружил салфетку. Сложенная вдвое, аккуратная. На ней ровным женским почерком выведено:

«Спроси, кто платил за зал».

Я застыл с салфеткой в руке, будто мне подсунули головоломку из телеигры, где приз — автомобиль, а за неправильный ответ тебя сбрасывают в бассейн.

«Кто платил за зал. Управляющий вчера обмолвился: семье „очень помогли со скидкой“. Марина знает, кто. И хочет, чтобы я спросил. Скидка на зал, свадьба Михалыча, „Праздник“… Эдик. Здесь пахнет Эдиком, как барная стойка пахнет сивухой. Но зачем Эдику скидка на чужую свадьбу? И почему Марина подкидывает это мне — в тот же вечер, когда торгуется за накладные?»

Рекомендация: спросить. Вы же всё равно спросите.

«Спрошу, булочка. Спрошу. Только что-то мне подсказывает — ответ мне не понравится».

Спрашивать по телефону я не стал. Вернее всего в таких вопросах разбираются бумаги, а бумаги про зал лежат у того, кто этот зал сдаёт. Повод наведаться туда ещё раз у меня был законный — выяснить, вытянет ли Костя эфир из-за этих сталинских стен, — так что вопрос Марины поехал в «Золотой век» вместе со мной, как второй чемоданчик.

В пятницу утром, до смены, я снова переступил порог «Золотого века» — второй визит за три дня, скоро мне здесь прописку оформят. Но сегодня я приехал не один.

Косте я позвонил ещё в четверг вечером, в паузе между заказами, прижав телефон щекой. На корпоративе парень охотно вышел к людям, а теперь мне требовался оператор по другую сторону камеры. «Хочу показать свадьбу городу, — я в это время отжимал полотенце над мойкой. — В ресторане связь дохнет, их вайфай — для персонала. Привези то, чем сам удержишь эфир. С тебя картинка, с меня — то, ради чего её станут смотреть».

Костя — тот самый лидер мнений из компании Глеба, которого я на корпоративе сделал героем вечера, а не клоуном, — оказался айтишником до мозга костей. Он разложил на столе в малом зале свой чемоданчик. С виду — чемоданчик. По факту — передвижная телестудия в миниатюре: в поролоновых гнёздах лежали камера, компактный штатив и моток кабелей.

— Гляди, Дим, — он задрал над головой маленькую белую коробочку с парой антенн. — Своя точка доступа. В этих залах, из сталинского камня, связь умирает у входа — я твой «Золотой век» гуглил, стены метровые, вайфай гостевой — сказка для туристов. А эта красотка ловит снаружи и раздаёт внутри. Два канала, резерв, аккумулятор на шесть часов.