— Утром будьте готовы, вещи соберите. Как приедем, сразу грузимся и уезжаем. Понял меня? Прием.

— Понял… Будем ждать.

Федор уснул где-то в одиннадцать, на диване, перед этим они долго лежали вместе с Аней и о чем-то шептались. Теперь Аня лежала на краю дивана, лицом к нему, и не спала, Игорь видел, что глаза у нее открыты. Иру он после короткого спора тоже отправил спать, а сам улегсяна старый диван у себя в кабинете, и долго смотрел в потолок, слушая, как Женя на кухне вполголоса что-то говорит Семену, а потом и его сморило.

Разбудил его крик.

— Галя! Галя, наверх! К Федору давай, наверх!

Мужской голос, сорванный и громкий, звучал со двора, прямо под окнами. Игорь сел, еще не понимая, где он находится и что происходит, но через секунду все понял.

Федор уже бежал к окну. Босой, в одной футболке, путаясь в пледе, он проскочил мимо Жени, который стоял у шторы, и вцепился в подоконник.

— Папа! Папа, я тут!

Игорь поймал его у самой шторы, обхватил сзади поперек туловища и оторвал от подоконника, закрывая рот руками. Мальчик выгнулся, ударил его пятками по коленям, по больному тоже, и приглушенно закричал, прямо в его ладонь.

— Пустите! Это папа! Он пришел, пустите меня!

— Тихо, Федя, тихо, — шептал Игорь ему в затылок. — Тихо, слышишь, нельзя кричать.

— Пусти, пусти!

Мальчишка был худой, но выворачивался так, что Игорь едва его держал, а сжать сильнее боялся, ребенок и без того трясся всем телом. Аня упала рядом на колени, поймала Федора за руки и прижала их к себе. Ира прибежала из спальни и встала к окну спиной, держа штору обеими руками, чтобы ее не сдернули. Семен с ружьем вышел из кухни и встал в дверях, Женя замер у кресла.

— Галя! Наверх давай! К Федору!

Тот же голос, те же слова. На слове «давай» он срывался и хрипел, но последние слова звучали твердо.

— Федь, — тихо сказала Аня. — Феденька, посмотри на меня.

— Это папа, — рыдал он. — Тетя Аня, это папин голос, это же он!

Голос был похож, Игорь это слышал. Страшно было не то, что тварь умела повторять, это они знали давно, а то, как точно она попала, будто точно знала, что делала. Кто угодно рванется к окну, когда со двора кричит родной человек, рванется прежде, чем вспомнит, что этого человека уже нет.

— Галя! Галя, наверх! К Федору давай!

— Сука, сука, сука, тварь поганая! — шептал про себя Игорь, он сам был готов выскочить с ружьем в темноту, чтобы заткнуть ее и не слышать этих криков.

Федор вдруг перестал вырываться. Он висел у Игоря на руках, всхлипывал и слушал, и Игорь почувствовал, как напряглась его спина.

— Он маму зовет, — сказал мальчик сквозь слезы. — Он маму зовет, не меня.

Аня гладила его по рукам.

— Он меня Федором никогда не называл, — прошептал Федор, — никогда. Только Федькой или Федосом, а Федором только когда ругался на меня.

Со двора крикнули снова и опять слово в слово. Мальчик сжался и заплакал уже тише, уткнувшись Ане в плечо, а она перехватила его у Игоря и прижала к себе, и он не сопротивлялся, только вздрагивал на каждом новом крике.

Потом голос сменился.

— Эй, кто там? Помоги борт закрыть, слышь!

Игорь узнал Руслана. Эту фразу под окнами повторили несколько раз, с одинаковой интонацией и паузами, потом со стороны второго дома закричала незнакомая женщина. Она долго звала какую-то Лену, почти не переводя дыхания, пока наконец не смолкла.

Некоторое время снаружи было тихо, а потом прямо под окнами раздалось:

— Аня! Аня, сюда! Ань!

Аня вздрогнула и оглянулась на Женю. Он стоял в двух шагах от нее, бледный, и смотрел на окно. С улицы ее звали его голосом.

— Это не я, — зачем-то сказал он. — Ань, это не я.

— Я знаю, ты же здесь.

Она снова опустила голову к Федору и прижала его к себе.

Ира так и стояла спиной к окну, придерживая штору. Ни Олега, ни других людей, чьи голоса сейчас звучали с улицы, она не знала и никогда не слышала. Игорь заметил, что она по очереди смотрит то на Федора, то на него, на Женю с Аней, следя за тем, как каждый реагирует на знакомый голос.

— Если бы я так маму услышала, — тихо сказала она, ни к кому не обращаясь, — я бы тоже побежала. Даже если бы знала, что это не она.

Под окнами еще какое-то время звучали эти страшные голоса. Твари повторяли слова, сказанные людьми в минуту страха, а кем-то, возможно, перед самой смертью, они звали близких, просили помочь, кричали, предупреждая об опасности. Постепенно голоса стали раздаваться все реже и все дальше, будто кто-то шел вдоль дома, повторяя все, что слышал в этом дворе. Потом стихли совсем, никто так и не открыл окно.

Аня поднялась с дивана, подхватив Федора на руки. Он был уже великоват для этого, и она с трудом выпрямилась, но опускать его не стала. Мальчик обнял ее за шею и прижался лицом к плечу.

— Я с ним поговорю, — сказала она. — На кухне. Не заходите пока, ладно?

Никто не ответил. Она унесла мальчика и прикрыла за собой дверь. Игорь сел на пуфик в прихожей. Женя постоял, потом сел прямо на пол рядом с ним, спиной к стене. Семен вернулся к окну, наблюдая за тем, что происходит во дворе.

На кухне было почти тихо, лишь иногда доносился ровный, тихий голос Ани, слов было не разобрать. Один раз Федор заплакал громко, навзрыд, и Женя дернулся встать, но Ира положила ему руку на плечо, и он остался сидеть. Потом все стихло.

Прошло, наверное, полчаса. Аня вышла с Федором на руках. Он спал, или почти спал, лицо опухло от слез, Аня уложила его на диван и легла рядом.

— Сказала, — произнесла она в темноту, ни к кому не обращаясь. — Про обоих сказала, а он оказывается все это время уже знал, просто не хотел верить.

Никто ничего не сказал, не о чем было больше говорить. То, как Федор отреагировал на голос погибшего отца, потрясло Игоря сильнее всего, что он увидел и пережил за эти страшные дни и ночи в погибавшем городе. Тем не менее нужно было жить дальше и заботиться о выживших, поэтому Игорь вернулся в свой кабинет, лег на старый диван и постарался уснуть.

В три Семен разбудил Игоря и Иру и лег на его место в кабинете. Женя же так и уснул в кресле, кто-то заботливо накрыл его пледом. Ира села у двери, Игорь — у окна. Сидели молча. Со двора больше никто не звал.

Около четырех Ира шепотом позвала его на кухню. На верхней полке, за банкой с крупой, она нашла жестяную банку из-под кофе, а в ней несколько пакетиков черного чая, неизвестно когда туда засунутых.

— Твой? — спросила она.

— Наверное. Я не помню.

— Вот видишь, а ты говоришь, ничего нет.

Игорь достал из ящика кухонный нож, взял старую табуретку, которая осталась еще от бабушки, и стал отщипывать от нее длинные и тонкие щепки, после сложил их в раковине, из вилок соорудил подставку, на которую поставил железную походную кружку с водой. Огонь довольно быстро занялся от зажигалки, дыма от сухой древесины почти не было, а тот, что появлялся, утягивало в вентиляционную решетку. Они стояли возле раковины, подкидывали щепки по одной и смотрели на маленький костер.

— Ир…

Она подняла на него глаза.

— Ты это… Блин, не люблю извиняться, но все же, извини меня еще раз, что я на тебя срывался. Тогда как раз узнал, что жена бывшая с другим ушла, ну и накипело и ты тут под горячую руку попалась…

— Семен рассказал, — сказала она. — Я на тебя и не обижалась, даже не думай.

— А чего молчала?

— А что говорить? Захотел бы сам рассказал. Что в душу лезть, если человек не хочет, сама в такой ситуации бывала, так что все нормально, не переживай.

Игорь усмехнулся.

— Семен рассказал? Из него обычно слова не вытянешь.

— А я умею спрашивать.

— Надо будет учесть.

— Учитывай, — сказала Ира и легонько толкнула его плечом. — И давай уже чай заваривать, вон видишь вода закипела.

Чай она заварила прямо в кружке, одним пакетиком на двоих и пили его по очереди, обжигаясь о край.

— Хорошо хоть моим голосом там никто не орал, — вдруг с улыбкой сказала Ира. — Ты бы обязательно ей крикнул «хватит трещать».