— К-как нет?

— Никак нет, — лейтенант выразительно смотрит на настенные часы. А время уже за полночь… — Утром наведаюсь к мужику, чьи грядки вы вытоптали. Если он напишет заявление — составим протокол. Если нет — отделаетесь лёгким испугом. И то при условии, что выясним ваши личности.

Конечно, есть вероятность, что он меня запугивает. А если правду говорит?

— А как же… Зачем заявление? Мы ничего не совершали противозаконного!

— Проникновения на частную территорию группой вооружённых лопатой лиц с последующим уничтожением рассады недостаточно, по-вашему?

— И что теперь? — шепчу, задыхаясь от ужаса.

— Ждать утра, — отвечает Курочкин, зевая в кулак. — В общем, располагайтесь. Спать со своим компаньоном будете в камере.

Угу, я спать, а бабушка — в гробу переворачиваться…

Сергей

Как любой холостяк, ваш покорный слуга наивно хотел приключений. И вот я ни свет, ни заря выхожу из полицейского бобика…

Хозяин огорода, где мы с Максимовной вчера покуражились, как бы помягче сказать, не в кондиции. Футболка шиворот-навыворот, рожа тоже мятая. Амбре вокруг себя распространяет не хуже спиртзавода.

— Я тёщу вчера провожал! — объясняет с порога.

— В последний путь? — уточняет иронично участковый.

— Ведьмы бессмертны, — печально вздыхает мужик. — Слава богу, теперь до октября не свидимся. А значитца, теперь я птица вольная.

Претензий у мужика нет. Потому что он, оказывается, понятия не имеет, когда у него эти грядки вытоптали. Может, Витька вчера, когда за какими-то писульками приезжал. А может, он сам заплутал с перепою. И вообще, что там было-росло, он не помнит, потому что тёща для себя сажала, а выращивать опять ему, доколе?

— Петрович! У тебя штаны наизнанку. Переодень, а то зарплату задержат, — тепло прощается с ним участковый и загоняет нас обратно в будку УАЗика.

Броня, задрав носик, скрещивает руки-ноги и угрюмо смотрит в заднее окно. Восемь тридцать утра, нам пора собираться на «бал», а на головах по гнезду, и непонятно, когда нас отпустят искать в чемодане шампунь.

Вообще, она молодец, даже в КПЗ держалась достойно. Стойко проспала всю ночь, устроившись головой у меня на коленях. Я не услышал ни единой жалобы — пожелания тюремщику гореть в аду не в счёт.

Следующая остановка — обочина за бывшей фермой, где мы оставили машину. Поразительно, с «немки» за ночь даже колёса не сняли.

Курочкин лениво проверяет наши документы.

— Всего вам доброго, — прощается, вернув нам паспорта. Недолго покопавшись в кабине своего УАЗика, возвращается с канистрой и открывает крышку бензобака. — На том краю деревни есть заправка, здесь, чтоб добраться, хватит.

Опережая Броню, достаю бумажник.

— Убери, — рубит он категорично.

— Спасибо, — как ни стараюсь, скрыть удивление в голосе не получается. Я был худшего мнения о стражах порядка, а лейтенант, мой ровесник, и внешне-то на добряка не сильно тянет.

— Да не за что, — пожимает он плечами, заливая бензин. — Здесь же не служба, а скука смертная. Ни драк, ни поножовщины, одни пенсионеры. Сиди в кабинете, зевай с утра до ночи… Я, если честно, так с объяснительной впервые поржал. А ведь начинал в большом городе — есть с чем сравнить.

— Так а зачем перевёлся?

— Сослали, — хмыкает Курочкин. — Подставился я, причём по-дурному. Там история приключилась… Ну, неважно. И вот.

Он закручивает крышку, убирает канистру.

— Ладно, езжайте. Будете в наших краях — не заходите.

Чихнув на прощание сизыми выхлопами, УАЗик спешит в обратную сторону.

Броня глядит вслед облаку пыли.

— Он точно контуженный, — бормочет задумчиво. — Но глаза всё же добрые…

— Максимовна, — цежу медленно. — Ты про кого?

Она растерянно моргает, обмахиваясь паспортом.

— Про Курочкина, разумеется. А что?

— А то, что этот Курочкин тебя в наручниках держал! И спала ты на грязной лавочке, как уголовница.

— Ну и что? Человек работу свою выполнял. Между прочим, достойную! А вне работы он, кажется, одинокий. Застрял в этой дыре, никому не нужный…

— Зато тебе, я смотрю, понадобился, — рявкаю резче, чем хотел.

Вот пусть летёху своим одноклассникам и показывает! Я ей что, мальчик по вызову? Совсем гордости нет...

Броня поворачивается ко мне теперь уже всем корпусом.

— О… — округляет потрясённо губы.

— Что — «о»?!

— Да вы ревнуете! — при этом нос свой морщит, как будто я тут при ней онанирую.

Ревную? А если и да?

Это даёт ей право смотреть на меня как на пса подзаборного, до хрена о себе возомнившего?

Повезло мне с ней, как утопленнику. Мерзавка за человека меня не считает. К таракану и то уважения больше.

Ну вот, пожалуйста, опять губы скривила, подбородок вперёд выставила. Несносная, вредная, упрямая выдра! И всё равно красивая, зараза. Только фиг я теперь ей в этом признаюсь.

— В зеркало посмотрись, — ухмыляюсь, чтобы хоть как-то спасти ошмётки моей гордости.

И, похоже, отношения наши придурочные такими темпами закончатся очень быстро. Да и смысл убиваться? Она зануда, каких поискать. Терпеть такое — это же невозможно!

Даже летёха, которому есть с чем сравнить, и тот так втопил газ, что чуть в кювет не съехал.

— Ох, мамочки… это что… А это?! — хнычет Броня, выцарапывая из гнезда на голове стандартные стройматериалы в виде мусора.

— А ты как думала? Проснёшься после забега по буеракам в ментовке и сразу на бал? — Оттаскиваю страдалицу от бокового зеркала. — Садись в машину, всё равно без расчёски здесь ни черта не распутать.

Броня дует губы, кажется, обиделась. Ну и чёрт с ней.

Я обещаю себе не реагировать. И даже держусь: не смотрю в её сторону, включаю радио, чтобы не прислушиваться к каждому шороху, но мыслям как прикажешь? Оказывается, бабуля не так уж и приукрашивает, когда говорит, что ничто так не усложняет мне жизнь, как я сам.

Доезжаем до дома её бабки. Заглушив мотор, выхожу из машины. Вода в чане за ночь, конечно, остыла. Придётся топить заново, а солнце уже припекает, даром что утро. Доламываю остатки забора — те, что ещё в труху не рассыпались, развожу огонь...

Броня потрошит чемодан, перебирая наряды, и что-то под нос себе постоянно бормочет.

— Нормально ты, Максимовна, утёрла всем нос. В спецприёмнике не каждый хулиган ночевал, — разбираю, прислушавшись. — Можешь набить на руках партаки, чтобы издалека было видно «авторитет» идёт. Неудачница ты, Броня, одни от тебя проблемы. Бабуля была права, а я ей всё чего-то доказать хотела. И папаша мой случайный наверняка отброс какой-нибудь, вот я в него пошла…

Она замолкает, о чём-то задумавшись. Потом продолжает бубнить, но уже совершенно другим голосом, полным яростной горечи:

— Витька — козёл! Подлый, трусливый, глупый хвастун! Я ему устрою… Он у меня узнает, где раки зимуют. Я его… Ох, я его! — Она сердито топает ногой.

— Максимовна, — зову, подкидывая в буржуйку дрова. С кончика носа срывается капля и шипит на раскалённом металле. Жара стоит, как в бане!

— Что?

— Иди мойся, вода горячая. Я во дворе своей очереди подожду.

Стоит мне выйти и спрятаться от жары под раскидистой яблоней Броня высовывается из окна.

— Сергей! А что вы написали этому Курочкину в объяснительной?

— Что не отдавал себе отчёт в своих поступках! — кричу в ответ. — Все мои мысли о твоих острых коленках. Я как пацан запал!

— Что, правда?..

Ага, прям так я и признался.

— Нет, конечно. Коленки-то у тебя теперь наверняка ободранные, — усмехаюсь.

Через окно в меня летят её спортивные штаны.

Господи, как же хорошо в деревне!

Бронислава

— Максимовна, какого ху…

Сергей меня точно сегодня убьёт. Дождётся, когда мои бывшие одноклассники отвернутся, затащит за куст и там воткнёт в землю вниз головой, как саженец яблони.