Гнездо между зубцами строили не под этот станок: упоры не вставали, лапы гуляли, и Брамс, побегав вокруг с ломиком, доложил, что до вечера закрепил бы, но раньше никак.

Но вечера у нас не было. Поэтому обмотал станок двумя нитями, притянул к кладке и кивнул:

— Так постоит.

— А наводить как? — Брамс ткнул пальцем в прицельную планку. — Свернули, пока по лестнице тащили. Пристрелять бы.

— Не страшно — на таком расстоянии думаю не промажу.

Спорить со мной Брамс не стал, самому стрелять из кривого стенобоя ему хотелось ещё меньше. Тварь внизу как раз закончила очередной отход и замерла перед разгоном. Я навёл станок по самому срезу ствола, без всякой планки, поймал линию, по которой эта туша уже три раза прошла след в след, и выждал.

Разбег.

Стенобой грохнул так, что с башни осыпался весь снег разом, а мне хлопнуло по ушам воздухом. Нити прижимали лапы станка к кладке, и отдача рванула их, как рвёт из рук отбойник, у которого сорвало упор.

В затылке полыхнуло. Пуля с палец длиной ушла вниз. И вошла разогнавшейся туше за костяной лоб, под хитиновую пластину.

Насквозь.

Тварь доехала до стены уже мёртвой, по инерции, ткнулась лбом в кладку в последний раз, совсем слабо, и осела. Из дыры в костяном лбу шёл пар.

Люди вокруг заорали. Радостно, в полсотни глоток, кто-то лупил в воздух из нового карабина, и даже Корней позволил себе улыбку, первую на моей памяти.

— С почином, — сказал я новенькому стенобою, разгибаясь.

Вот только как следует порадоваться маленькой победе нам не дали.

Сначала я решил, что от гряды отвалился кусок. Серая глыба у её подножия качнулась, поднялась и пошла. Снег под ней продавливался волнами, и дрожь от шагов доходила до стены раньше звука, через подошвы.

Брат-близнец убиенного недо-крионита. Та же порода, те же костяные пластины. Только эта туша навскидку была выше стены, на которой я стоял, лапы в толщину были шире, чем стволы тысячелетних деревьев, а убитая только что тварь рядом с ней смотрелся щенком.

Твою ж мать. Папаша пришёл за сыном.

Мне же это не кажется, а?

Таким в справочнике отводился самый конец тома, одна страничка без картинок. Аномалии. Твари, которых нет ни в одном разделе, потому что вариативность их была огромна до неприличия.

По слухам, таких специально выращивали эларии, но никаких фактов за этими домыслами не стояло. Рекомендация была одна — в бой не вступать и сваливать куда подальше.

Вот только уходить мне было некуда. За спиной стояла моя крепость, и так быстро с ней расставаться я не собирался.

Расклад сил выходил поганый. Даже стенобой, который так хорошо себя показал, эту махину вряд ли возьмет.

А если она дойдёт до стены, то вынесет её, не заметив, вместе с башней и всеми, кто на ней стоит.

Значит, до сюда она дойти не должна.

— Корней! — я уже перемахивал зубцы. — По мелочи работайте! К этой не лезть, патроны не переводите! Она моя!

Что он проорал в ответ, я не расслышал. Нити соскользнули со станка — своё эта дура отстреляла. Наст ударил в подошвы, и я побежал.

Твари сходились ко мне сами, освобождая от лишней работы. Полосу слева я вскрыл серпом, не сбавляя хода. Визгуна, прыгнувшего справа, встретил клинком. Гора впереди росла, и слово «гора» на глазах переставало быть преувеличением — громада нависала надо мной похлеще высокого утеса.

Вероятно, холод справился бы. Запредельно высокая грань сродства должна была помочь выморозить эту тушу чуть ли не насквозь.

Но его стоит оставить на крайний случай — все же оперировать стихией, которую приходилось скрывать, я смогу далеко не всегда.

Первый воздушный серп я положил твари на переднюю лапу, в сгиб. Тот самый серп, который сносил голову рекнару. Однако сейчас на пластине остался лишь белый росчерк. Тварь даже не сбилась с шага.

Ладно.

Клинки пошли в морду, с доворотом, ища глазницы. У всякой панцирной дряни имелись слабые места, вот только у этой они пока не находились. Морда оказалась сплошным костяным щитом без единой щели, и клинки взвизгнули по нему, как срывающийся с гайки ключ, и ушли в снег. Даже ускорение волей не помогло.

Воздушный таран я вложил ей под грудь, со всей дури, так, что у самого загудело в висках. И-и-и… Тушу снесло на полшага вбок. Спустя пару секунд она переставила лапы и выправила курс. До стены ей оставалось сотни три шагов.

Нужно менять тактику.

Смерть выползла из сопряжения дёгтем, тяжело и нехотя, как всегда. Первый глоток мглы соскользнул с пластин и ушёл в наст впустую — первая грань это первая грань. Но со второго захода серая мгла обняла переднюю лапу, и плоть под пластинами пошла на убыль. Крайне, крайне медленно.

Тварь наконец заметила меня — припала на зачесавшуюся лапу и заревела так, что с гряды сошёл снег.

А дальше случилось неприятное. У этой твари имелся хвост, который смел меня в сторону, пока я пытался понять, насколько стихия смерти оказалась эффективна.

Мир крутанулся. Наст встретил жёстко — нить я успел подставить вскользь, удар смазало, но в глазах полыхнуло белой молнией. Терпимо.

Тварь тем временем продолжала идти на меня. На всех четырех лапах, даже не прихрамывая, и до стены ей по-прежнему оставалось всего ничего.

Хорошо. Я еще не все перепробовал.

Стихия света полилась из сопряжения наружу, покрывая меня ярко белым ореолом. На фоне блестящего снега я стал гораздо менее заметным, а с учетом того, что глаза у твари были где-то глубоко спрятаны, она должна была потерять меня из вида.

Так и оказалось.

Глухая морда заводила из стороны в сторону, лапы затоптались на месте.

Аккуратно обошёл тушу по дуге и полез на хребет.

Нити впились в швы между пластинами крючьями, подошвы нашли упор, два рывка, и подо мной оказалась спина шириной с крышу гаража.

Швы. У всякой панцирной твари есть швы, сочления и стыки. И сейчас они были передо мной как на ладони.

Ближайшая трещина шла вдоль хребта, и я вогнал в него клинок с доворотом, налёг, расширил воздушным серпом в упор.

Пластина крякнула и отошла, открывая спрятанную под собой бледную плоть. Успех.

Дальнейшее слилось до максимально простых действий. Воздушными копьями максимально расширить рану, попеременно с этим заливая вниз плотный поток стихии смерти. Сил я не жалел.

Тварь тут же взбрыкнула, заметалась, попробовала скинуть меня с загривка. Но нити воли держали меня крепче любых ремней, так что я без проблем продолжал медленно но верно выполнять свою работу. К счастью, длины хвоста этой громадине не хватало, чтобы дотянуться до наглой букашки.

Спустя несколько минут метания твари стали гораздо слабее, а еще где то через пару шагов она, наконец, бессильно осела в снег. Не знаю, что именно стало решающим — отравление смертью, или бесконечные копья, которые я всаживал в беззащитную плоть, но победа однозначно осталась за мной.

Туша легла в сотне шагов от стены, а я сполз с её хребта на подгибающихся ногах и повис на нити.

Тишина навалилась ватой. В ушах звенело, по краям глаз плавала темень. Во рту опять появился знакомый металлический привкус.

А потом со стены заорали. Хором, во всю дурь, и орали, кажется, моё имя. Рано.

Работы оставалось здесь до темноты.

Уцелевшее зверьё откатывалось к гряде само — смерть босса напрочь лишила их энтузиазма.

Остатки червей ушли под снег, визгуны брызнули по насту врассыпную, и до ночи стрелки снимали со стены недобитков, слишком тупых, чтобы бежать со всеми.

К сожалению, без потерь не обошлось. Двое убитых, оба из старых, с дальнего участка стены — визгуны дорвались до настила раньше, чем туда донесли патроны. Раненых полдюжины, все на ногах.

Корней сыскал родню погибших, я велел выделить содержание, раненым ушли флаконы из моих запасов. Подарки Ливии Вентор работали и сегодня.

Дикий барс тоже даром хлеб не ел — двух визгунов, сунувшихся к тягачам, он разобрал раньше, чем часовые вскинули стволы. Трещину в восточной кладке до ночи подпёрли брусом и стянули скобами, туши гигантов начали по чуть-чуть «разбирать на запчасти».