Центурион устроился за пазухой, дикому я велел сидеть в сарае и не пугать местных. Зверь зевнул во всю пасть и завалился обратно в сено. Служба у него сегодня была не пыльная.

Лавка Гунара нашлась там, где обещал Стах: наискосок от цеховых ворот, каменный первый этаж, над дверью выцветшая доска со стволом. В дверях мимо меня протиснулся мужик в робе, красный и без покупки, а вслед ему из глубины летело, что в долг здесь не отпускали даже при старом хозяине.

Внутри стоял запах оружейки после смазки, масло и порох, а вдоль стен тянулись стойки. Карабины рядами, пистолеты под стеклом с ценниками, у прилавка горка патронных ящиков, на отдельной полке обрезы, у которых прошлого хозяина угадывать не хотелось. Товар стоял плотно, но глаз у меня уже был намётан на местную роскошь — того, что висело на груди у каждого второго стражника этого города, на стойках не оказалось вовсе.

Хозяин перекинулся на меня, не переводя дыхания: только что он ругался вслед должнику, а теперь уже желал мне доброго утра. Мелкий, сухонький, с ласковым голосом попа на проповеди и глазами оценщика из палаты. Пока голос здоровался, глаза успели пройтись по моей куртке и вынести вердикт.

— Ищете что-то, уважаемый?

— Карабины посмотрю для начала.

— Прошу, — Гунар снял со стойки ближайший. — Торданка, прошлогодняя, со стенда, паспорт при ней. Бой ровный, затвор мягкий. Для вас, как для гостя города, отдам за двадцать пять осколков.

Ага. Стах говорил: чужому вдвое. Выходит, красная цена этой машинке двенадцать. Я повертел карабин, потянул затвор.

Клац.

Ход и правда мягкий, воронение свежее. После вардисской оружейки хотелось прижать его к груди и не отдавать.

— Хорошо, — я вернул ствол на стойку. — Беру.

— Прекрасный выбор!

— Сорок штук.

Ласковость с Гунара смыло кипятком.

— Сколько?

— Сорок. Пополам: карабины и автоматы, как у стражи на воротах. Патронов к ним ящиками. И вон ту дуру, что у вас на башнях стоит. Стенобой, кажется? Таких четыре.

Пару секунд торговец смотрел на меня молча. У него в голове щёлкали счёты, чуть ли не вслух: сначала в одну сторону, на прибыль, потом в другую, на неприятности. Вторая колонка перевесила.

— Ишь чего захотел, — голос у Гунара разом сел. — Стволы партиями, стенобои… Такой товар из города только с согласования уходит. Ты вообще кто такой, чтобы о таком спрашивать?

— Покупатель. С деньгами.

— Да будь ты хоть с мешком кристаллов. Сказано: с согласования. Не я решаю.

— А кто решает?

— Кто-кто. Глава города, — Гунар мотнул подбородком куда-то в сторону цитадели. — Дорн. Освальд Дорн. Его производство, его стволы, его и согласование. Дом у цитадели, с молотом на воротах, мимо не пройдёшь. Только зря сапоги стопчешь — к нему с улицы не ходят.

— Посмотрим.

Уже в дверях меня догнало ворчание, что ходят тут всякие, а потом стволы у честных людей пропадают. Я не обернулся. Честный человек с двойной наценкой мог экономить своё возмущение: покупать у него я всё равно ничего не собирался.

Дорн. Фамильный, стало быть. Целый город с оружейным заводом в одних руках, и хозяйничают эти руки, судя по всему, тут давно.

Что ж. Попытка не пытка, а там видно будет.

Дом я нашёл сразу. У цитадели, за собственной оградой: два этажа серого камня, крыша без наледи, над воротами кованый знак. Молот над стволом.

Тот же, что на ящиках у башен, только здесь его начищали. Выходит, вчера я угадал: на выцветшей тряпке над цитаделью болтается он же.

У ворот скучали двое. Молодые, в тёмной форме без единой заплаты, и на груди у каждого висело по новенькому автомату. У нас в Вардисе за такой автомат Корней пошёл бы на преступление, а тут его выдали вчерашнему пацану вместе с формой.

— К кому? — спросил тот, что повыше.

— К Дорну.

— По какому делу?

— Покупатель. Крупный.

Охранники переглянулись. Устало так, привычно: похоже, покупателей, считающих себя крупными, эти ворота уже видали.

— Торговые дела через контору при цитадели, — заученно отбарабанил высокий. — Подаёшь заявление, глава согласовывает. Очередь сейчас дней пять, может неделя.

Неделя. У меня день до Кельдора, день по просеке, и удел, который я оставил на людей и на честное слово. Каждый лишний день в этом городе мог стоить мне крепости.

Но… Есть кое-какая простая вещь, про которую я совсем забыл. А вообще-то стоит пользоваться преимуществами положения.

Я ведь, все-таки, фамильный.

Настоящий, с грамотой, с печатью короля, с землями и крепостью. Вот и посмотрим, как оно работает изнутри.

Я сделал шаг вперёд и заговорил. Тихо, холодно, с тем ленивым раздражением, с каким столичные смотрят на мебель, вставшую не на своё место.

— Значит так. Ещё раз, медленно. Ты сейчас меня, фамильного, равняешь с торгашами? Мне, владельцу удела, твоя контора будет назначать очередь? Недельную?

Тишина вышла звонкая. Стрельбище за домами и то, кажется, притихло.

— Виноват… — высокий подобрался весь, разом. — Не признали. Сей момент доложим. Господин у себя, примет…

Он уже развернулся к калитке, дёрнул засов, и тут второй, который до сих пор молчал, кашлянул:

— Прощения просим… А как доложить-то? Фамилия ваша как?

Что?

Хороший вопрос. Просто отличный вопрос.

Бумаги свои я знал наизусть, до последней завитушки: «Реймонд, сборщик из крепости Деймор, возводится в достоинство фамильного с правом родового герба». Имя есть, происхождение тоже. Даже герб с печатью в четверть ладони. А фамилии нет. Ни в грамоте, ни в подорожной. Король дал мне право на род и не дал самого рода, и до этой секунды мне ни разу не пришло в голову, что род положено как-то звать.

Думаю, не ошибусь, если называть его надо мне. И видимо, уже прямо сейчас.

— Кастелло, — сказал я первое, что пришло в голову. Всё же прошлое, от которого я так старательно бежал, не оставило меня полностью, и то и дело напоминало о себе. — Реймонд Кастелло.

— Господин Кастелло, прошу, — калитка распахнулась. — Доложим сей же час.

Я шагнул во двор, и грамоту у меня так никто и не спросил. Оно и понятно. Какой дебил станет притворяться фамильным? Самозванца с такими сказками не тащат в суд — с ним сословие разбирается само, тихо и навсегда.

Провожатый из охраны сдал меня немолодой женщине в переднике, та повела через дом. Нить, пущенную вперёд ещё у калитки, я держал при себе.

Внутри было тепло, натоплено не жалея дров, и пахло деревом. По стенам вместо картин висело оружие: стволы старой работы, потемневшие, с латунными накладками, и у каждого снизу медная табличка. Возле одной я чуть притормозил. «Первая сотня. Год двадцать шестой от Основания». Основания чего, табличка не уточняла. Видимо, того самого арсенала, с которого здесь всё началось: город считал годы от первого своего ствола.

Музей у них тут вместо прихожей.

Кабинет оказался под стать: шкафы с бумагами, стол, а вдоль дальней стены стеллаж, на котором вместо книг лежали стволы. Разобранные, собранные, распиленные вдоль, со стёртыми до белого металла затворами. И над всем этим добром за столом сидел хозяин.

Освальду Дорну было хорошо за шестьдесят. Плечи молотобойца, седина ёжиком. Костюм на нём сидел дорогой, а вот руки в старых ожогах выдавали с потрохами: пальцы у главы города были рабочие, со сбитыми костяшками, и ручка в них смотрелась чужой. Фамильный, которого проще представить у станка, чем на приёме. Забавно. Первый человек этого сословия, при виде которого мне захотелось поздороваться.

— Кастелло, значит, — Дорн отложил ручку и посмотрел на меня, как его лавочник на мою куртку. Только без подсчёта. — А мне вчера доложили: приехал с юга человек верхом на кошке и крыл мою стену таким матом, что Гришка до сих пор трясётся. Не ты, случаем?

Вот тебе и инкогнито. Город размером с блюдце — пока я шёл от ворот до таверны, меня успели обсудить и доложить наверх.

— Я. Твои ребята первыми начали.