Вот теперь на стене стало тихо. Секунды на две.

Что они там видят, понятно и без подсказок. Всадник на кошке, с юга, поднял лёд. У них на глазах. Ну то есть точно эларий. Благо глаза сейчас у меня светиться не должны.

Ладно. Пусть смотрят.

Тридцать шагов. Я набрал воздуха и заорал. Так, как в этом мире ещё ни разу не орал.

— ВЫ ЧТО ТВОРИТЕ, ДЕБИЛЫ⁈ ЧЕЛОВЕК Я! ЧЕ-ЛО-ВЕК! ГЛАЗА РАЗУЙТЕ, КУРИЦЫ СЛЕПЫЕ!

Дальше пошло то, что в приличных книгах заменяют многоточием. Ругался я со вкусом, с оттяжкой, помянул матерей всех присутствующих на стене, их начальника, начальника их начальника и того умника, который придумал ставить пушки на стены. Барс подо мной прижал уши так, что их не стало видно вовсе.

Стрельба захлебнулась.

Эларии, я думаю, и половины этих слов не знают.

Из тишины сверху, откуда-то из-за зубцов, донеслось неуверенное:

— Человек?..

— А кто, по-твоему, тебя сейчас матом крыл⁈ Открывай!

Пауза. Сверху забормотали, заспорили. При этом оживленно, но аргумент «он ругался-то по-нашему» в итоге разрешил вопрос.

— Слезай с кошки! — крикнули со стены. — Руки чтоб видно было! И кошка чтоб на месте!

— Кошка ваша больше всех тут напугана, — сообщил я и сполз с барса.

Ноги подо мной сразу вспомнили пять дней без седла. Центурион за пазухой ворочался, устраиваясь поудобнее, и, кажется, был доволен собой. Заслуженно.

Калитка в южных воротах открылась не сразу и не вся. Сначала лязгнуло, потом кто-то долго возился с засовом, который будто бы не трогали с прошлой зимы. Потом дверца приоткрылась на ширину плеча, и в щель высунулся ствол.

Ствол был хороший. Это я отметил раньше, чем лицо над ним. Воронёный, без единого пятна ржавчины, ремень кожаный, пряжка начищена. В Вардисе такой был бы гордостью оружейки.

Мужику за ним было лет пятьдесят: седая щетина, обветренные скулы. Для него я был собакой, которая ещё решает, кусаться ей или нет. В сумерках, под фонарём над калиткой, мои глаза ему были видны отлично.

— Кто?

— Рей. С Края.

— Один?

— Один. Кошки не считаются.

Мужик глянул мне за спину. Барс лежал в снегу шагах в тридцати, положив морду на лапы, и всем видом показывал, что к происходящему отношения не имеет.

Он думал. Долго, жуя губами. Дуло при этом смотрело мне в грудь и не опускалось, а за спиной у него, в щели, переминались ещё двое. Я не мешал. Тут либо впустят, либо нет, и торопить человека, у которого в руках ствол, было бы неумно.

— Единенный? — видимо, не зная, что еще спросить, наконец выдал он.

Молча кивнул — вопрос был риторический.

— Десятник Ярош, — дуло опустилось. — Южная стена. Заходи. Кошку куда?

— Со мной.

— Она в калитку не пролезет.

— Тогда открывай ворота.

Ярош посмотрел на меня, на ворота, снова на меня, и по лицу его отчётливо прошла мысль: снег отгребать. Потом, вздохнув, заорал наверх, чтобы половина смены спускалась и бралась за створки.

Ворота отходили со скрипом, от которого сводило зубы. Пятеро протиснулись в калитку наружу и потянули, ещё пятеро налегли изнутри, и створка проехала по слежавшемуся снегу, оставив за собой борозду.

Центурион мурлыкнул из-за пазухи, и барс, поднявшись, пошёл следом. Те, кто держал створки, при этом дружно подались назад.

— Ты не серчай, — Ярош шёл рядом и говорил в сторону, не глядя мне в лицо. — Порядок у нас такой. Всё, что с юга верхом на кошке, это эларий, и по нему сразу огонь. Без команды. А то пока соберешь всех, он уже на стене, и дозора нет. Было. Два раза было.

— А люди с юга?

— А люди с юга не ходят, — он пожал плечами. — Некуда там ходить. Ты первый. И на барсе. Нечасто, знаешь, люди на барсах катают.

— Теперь знаете.

— Теперь знаем, — согласился Ярош. — Стенобой в тебя Гришка садил. Он у нас на смену один заряженный, и Гришка на нём второй месяц. Извинился бы, да пока не может. Трясётся.

Стенобой. Значит, вот как эта дура называется.

— Пошлину брать будешь?

— Какую пошлину, — Ярош отмахнулся. — Ты живой, и ладно. В книгу впишу, и иди себе. Куда тебе?

— Поесть. И кошку куда-нибудь пристроить.

— Тогда к Стаху, у цеховых ворот. Он с сараем. Сарай пустой, твоя влезет.

Нить я отпустил только за воротами. Позади уже наваливались на створки, а я шёл вдоль стены к проходу между домами и оглядывался как следует.

Изнутри стена была интереснее, чем снаружи. На каждой башне по стойке, а на стойке ствол длиной в рост человека, и у подножия ящики штабелями, крышки прибиты, на крышках клеймо: молот над стволом. Вроде то же, что на тряпке над цитаделью, только там было не разобрать. У тех, кто держал створки, на груди висели автоматы. Новые, все как один. В Дейморе охрана у ворот ходила с оружием старше самих охранников, а здесь рядовой стрелок держал ствол, за который Корней продал бы душу.

Над всем этим стояла скала.

Серая, с плоской макушкой, она нависала над городом, а дома жались к её подножию. Из макушки торчали трубы. Штук десять, чёрных и толстых, и из каждой валил дым, подсвеченный снизу рыжим. Из-под камня шёл гул, при этом настолько мощный, что отдавалось даже в подошвах.

Где-то в глубине скалы что-то било, тяжело и размеренно, и с каждым ударом снег на карнизах вздрагивал.

Люди, оказывается, тоже умеют в камень. Эларии прячут под него сады, а эти прячут… что? Завод?

Сам город под скалой выглядел скромно: дома низкие, закопчённые до одного цвета, улицы узкие, снег на них утоптан в чёрную корку, и в окнах уже зажигали свет. Зато людей хватало. Мимо протопала колонна мужиков в одинаковых робах, с лицами серыми от копоти. Шли со смены: ноги отдельно, головы пустые, ни о чем не думают.

Оглянулся на меня один, последний, и то, я думаю, случайно, а не на барса. Где-то за домами сухо хлопнул выстрел. Ещё один. Потом серия. Никто вокруг даже головы не повернул.

— Стрельбище, — пояснил Ярош. — Пристрелка. Тут с утра до ночи. Привыкнешь.

Интересненько. На стенах тут стоит то, чего нет даже у гарнизона Первой высоты. А наружу никто не выходит. Хм.

Цеховые ворота оказались дырой в скале. Огромной, в три этажа высотой, с железными створками, распахнутыми настежь, и оттуда, из глубины горы, шёл жар и рыжий свет, ложившийся на снег длинной полосой.

У самой дыры, прижавшись к камню, стоял двухэтажный дом с вывеской, на которой кто-то выжег кружку. Сарай при доме и правда нашёлся, и барс занял его, зевнув, на правах хозяина. Ярош постоял, посмотрел на это, покачал головой и ушёл записывать меня в свою книгу.

Таверну я услышал раньше, чем открыл дверь.

— Не слышу! — орал кто-то внутри. — Громче! Да не туда, в правое!

Внутри лысый мужик под шестьдесят, с шеей быка, стоял у стойки и орал вверх по лестнице. Сверху ему что-то отвечали, он не слышал, поэтому орал снова, и выходило, что ругается он один. Зал за его спиной был пуст: ни одного заводского, хотя смена прошла мимо этого дома минут пять назад. Заметив меня, мужик махнул наверх рукой, мол, потом, и склонил голову набок, правым ухом ко мне.

— Слева не слышу, — сообщил он на весь зал. — Садись справа. Чего надо?

— Всё, что горячее. И много.

— Деньги есть?

Кисет я не открывал с самого Вардиса, и на стойку из него лёг осколок. Стах, а это был явно он, глянул на камень, потом на меня. Задержался на глазах. Ничего не сказал, и тряпка, в которой я опознал оружейную ветошь, отправилась под стойку.

— Сейчас будет.

Похлёбка была густая, с перловкой и салом, а мясо, когда его принесли, ещё дымилось. Я обжёг нёбо на первой же ложке и полез за второй. Руки дрожали, ложка стучала о миску, и остановиться не получалось, даже когда я себе это приказал. Пять дней я ел то, что барс ловил по дороге, а ловил он в основном каких-то мышей.

Центурион вылез из-за пазухи целиком, устроился на стойке и тоже получил свою миску. Ел он так же, как я, и на Стаха смотрел так же, то есть никак.

А вот Стах смотрел на нас обоих. Долго, положив локти на стойку. Потом не выдержал.