— Хорошо, назначу, — спокойно ответил Иван.

Деваться ему было некуда. Он ушёл, а я сидел и прокручивал в голове его слова. И чем дольше прокручивал, тем яснее понимал: в принципе, Иван прав. Держаться за свою работу не предательство, это нормально. Будь я на его месте, может, тоже стоял бы за продажу. Смущало другое: уж больно настойчиво он толкал фабрику покупателю за такую смешную цену. Порядочным его поведение оставалось только при одном условии: если «Сладкая традиция» не пообещала ему денег за то, что он эту цену продавит. А вот этого я не знал и как узнать, пока не представлял. Снаружи человек, который боится остаться без работы, и человек, которому приплатили, выглядят одинаково.

Следом за Иваном ушла Жанна Евгеньевна. Лидия Степановна тоже засобиралась, и Агния велела секретарше, чтобы водитель отвёз технолога на старую фабрику. Мы остались вдвоём. Голованова пересела на диван и уставилась на закрытую дверь.

— А ноутбук так и не нашёлся? — спросил я у неё.

Этот ноутбук не выходил у меня из головы: в нём или в почте Романа могли найтись и другие покупатели.

— Нет, — тяжело вздохнув, ответила Агния. — Дома всё перерыла, до последнего ящика. Здесь тоже: сейф, шкаф, стол. Как сквозь землю провалился.

— А кто вообще может сюда зайти, кроме вас?

— Ну… Ключ есть у секретаря, — припомнила Агния. — У уборщицы есть.

— То есть, по сути, кто угодно, — подытожил я.

— Выходит, что так, — невесело согласилась она.

— А у Ивана ключ был? Он мог сюда зайти?

— В принципе, нет. Вы думаете, что Иван мог взять ноутбук?

— Я ничего не думаю. Просто прорабатываю версии.

Это её «в принципе» мне не понравилось: в принципе нет, а на деле кто его знает. Ясно было одно: ноутбук, похоже, пропал с концами.

В офис я приехал после обеда, и Маньков, похоже, караулил меня с самого утра. Не успел я закрыть за собой дверь приёмной, как он выбежал из коридора и замахал рукой: давай, мол, сюда. Я зашёл к нему и устроился на стуле.

— Ну⁈ — потребовал шеф, садясь в кресло. — Рассказывай! Как там наша Голованова? Как фабрика?

— Весело, — ответил я. — Директор с утра заявил, что фабрику не разделить, так что пришлось устраивать ему очную ставку с бухгалтером и технологом.

Про то, что я хочу оставить Головановым старую фабрику, а остальное продать, Борисычу я сказал ещё вчера. Тот выслушал, покивал и, видимо, решил, что Таранов к концу рабочего дня устал и фантазирует, потому как особо на это не отреагировал. А сейчас на словах «очная ставка» до шефа наконец дошло, что фантазии кончились и продать фабрику целиком я не дам. Тут-то Борисыча и прорвало.

— Таранов, ты соображаешь, что делаешь⁈ — Маньков всплеснул руками так, что чуть не смахнул со стола органайзер. — Ты нам сделку режешь по живому! Я уже настроился заработать на этой продаже! Ты знаешь, сколько стоит сопровождение такой сделки? Не знаешь! А я знаю! Кто нам его отдаст, если продажи не будет? Никто! Кто нам ещё такое дело принесёт? Никто! А кто останется крайним? Мы с тобой, Таранов! Мы с тобой!

Выпалив всё это на одном дыхании, шеф откинулся в кресле и уставился на меня так, будто я у него из кармана вытащил бумажник со всеми его сбережениями.

— Борисыч, угомонись, не нервничай, — спокойно сказал я. — Целиком фабрику всё равно не спасти. Делить будем, а большую часть продавать. Никуда твоя продажа не денется.

Маньков ёрзал в кресле, барабанил пальцами по подлокотнику и шевелил губами: похоже, пересчитывал гонорар, который уже успел мысленно потратить. Пришлось заходить с той стороны, с которой он слышит лучше всего.

— Борисыч, выдохни, — снова начал я. — Задача у нас какая? Продать. Вот и продадим. Только этот кусок стоит куда дороже, чем Головановой предлагали за всё. А чем дороже сделка, тем жирнее наша комиссия за сопровождение. Так что не дёргайся.

На слове «комиссия» Маньков перестал барабанить, прикинул что-то в уме и выдохнул. Не до конца, конечно, но выдохнул.

— Ладно, — проворчал он. — Допустим. Теперь второй вопрос. Мне следователь звонил. Наш, по Виолетте Марковне. Просит, чтобы Кира к нему зашла, объяснение дала. Очень просит, Таранов. Прямо очень. Позвони ей сейчас, договорись.

— Давай я ей завтра позвоню? — предложил я.

Звонить Кире мне сегодня совсем не хотелось. За два дня она так ни разу и не объявилась, и набрать её первым, пусть даже по просьбе Манькова, значило показать, что я сижу и жду. А я не ждал. Ну, почти не ждал.

— Сегодня, Таранов, сегодня! Прямо сейчас! — упёрся Маньков. — Следак просил сегодня же ему перезвонить и сказать, какого числа и во сколько она придёт. Мне что, следователю отказывать? Злить его?

Спорить с Борисычем было бесполезно, да и прав он был: если следователь попросил, стоило подсуетиться. Утешало одно: звонок среди дня и по делу выглядит куда приличнее, чем звонок вечером и просто так. Да и вообще, мужик не играет в «кто кому первый позвонит». Мужик берёт и звонит. Особенно если следователь попросил.

Я поднялся и ушёл к себе. Там сел за стол, нашёл Киру в контактах и ещё с полминуты смотрел на её имя, прежде чем нажать вызов. Ответила она после второго гудка, и голос у неё был такой, будто последний раз мы виделись полчаса назад и расстались прекрасно.

— Таранов, привет!

— Привет, Кир. Не отвлекаю?

— Ещё как отвлекаешь! — радостно пожаловалась она. — Работы завались: один заказ сдала, а за ним уже второй в очереди, и третий звонит. Я из расчётов второй день носа не высовываю. Но я очень рада тебя слышать. Правда.

Вот так, значит. Рада, ещё и очень. Я-то готовился к холодку, а разговор пошёл такой милый, что я на секунду засомневался, не приснился ли мне понедельник у лифта.

— Кир, я ведь тебе по делу звоню, по фонду, — сказал я, пока не размяк окончательно. — Следователь, у которого лежит заявление Виолетты Марковны, хочет с тобой поговорить как со свидетелем. Надо будет к нему зайти, дать объяснение.

— Конечно, зайду! — с готовностью отозвалась Кира. — Всё, что нужно, расскажу, хоть под протокол. Только на этой неделе вообще никак, я же говорю, завал. Давай в понедельник? В понедельник с утра вообще без проблем.

— Договорились. С тобой пойдёт Маньков, он как адвокат имеет право присутствовать. Со следователем он сам всё и согласует.

— Маньков? — Радости в голосе у Киры заметно поубавилось. — Ну ладно. Раз надо, пусть будет Маньков.

Но в остальном разговор шёл так хорошо, что грех было этим не воспользоваться.

— Кир, слушай, раз уж ты так рада меня слышать, — сказал я, — может, и увидеть порадуешься? Работа работой, а ужинать тебе всё равно когда-то надо. Давай вечером куда-нибудь выберемся. Место выбираешь ты, с меня ужин и уши: буду слушать про твои заказы и даже задавать умные вопросы.

— Таранов, ты меня что, на свидание приглашаешь? — засмеялась Кира.

— Ну, можно и так сказать. А что, нельзя?

— Можно, но я не могу, — ответила она так быстро, будто ответ у неё был заготовлен заранее. — Правда не могу. Если что, я сама позвоню.

И я опять ничего не понял. Только что человек смеялся и радовался моему голосу, и на тебе: раз, и спрыгнула. Ну и ладно. Выяснять, что творится у Киры в голове, по телефону я не собирался, а раз уж речь зашла о планах, решил зайти с другой стороны.

— Хорошо, тогда вот тебе предложение получше ужина. Поехали в субботу со мной на дачу? Шашлыки, свежий воздух. Светино поступление отметим.

— Ох ты ж, ёлки-палки! — огорчилась Кира. — А у меня в субботу полёты. Я ведь как раз тебя с собой позвать хотела!

— А эти полёты твои никак нельзя перенести? — спросил я.

— Нет, там уже всё договорено, люди ждут, — ответила Кира. — А может, это ты свою дачу перенесёшь?

— У меня тоже никак. Родители ждут, я пообещал. Неудобно переносить: уже два раза переносил. Да и лето кончается, к следующим выходным у Светы уже учёба начнётся, ей станет не до шашлыков.