Цех оказался огромным, и почти весь его занимала производственная линия. Она тянулась от стены до стены: бункеры, тестомесы, транспортёры, длиннющая туннельная печь, глазировочная ванна, упаковочные автоматы. При этом добрая половина всего этого хозяйства стояла укрытой плотной плёнкой. А рабочим выглядел только ближний участок: плёнки на нём не было, а на лентах транспортёров кое-где остались крошки.

— А почему у вас половина линии под плёнкой? — поинтересовался я.

— Потому что запускать её целиком смысла нет, — ответил Иван. — Мы сейчас гоняем только часть оборудования. Линия может выдавать продукции в разы больше, чем фабрика сейчас продаёт. Так-то можно запустить её всю и хоть в три смены, но смысл?

Директор фабрики подошёл к ближнему бункеру, положил ладонь на его бок и продолжил рассказ:

— Вот отсюда всё начинается. Мука, сахар, сироп — подача автоматическая, по рецептуре, человек вообще не нужен. Дальше замес, отлёжка, формовка. Печь сама держит температуру по зонам, на выходе глазировка и упаковка. На этом участке раньше восемь человек стояло, теперь достаточно одного оператора. Мы эту линию три года выбивали. Роман под неё последний кредит брал. Думали, запустим и заживём: себестоимость вниз, объёмы вверх. Запустили. А продавать стало некому.

Иван повёл меня вдоль линии и рассказывал про каждый узел: что тот умеет, сколько выдаёт за смену, чем он лучше старого оборудования. Полчаса назад в кабинете этот человек возмущался и багровел, производя впечатление не очень честного сотрудника, а здесь говорил подробно и по делу, сыпал цифрами, называл выработку в час и температуру по зонам, и досады в его голосе было столько, что наигранной она быть никак не могла. И я опять перестал понимать, кто он такой.

Агния всю дорогу держалась позади нас и в разговор не вступала. Шла она по собственной фабрике как гостья: на переходе между помещениями переспросила у Ивана, в какую им дверь, а по сторонам оглядывалась так, будто попала сюда впервые. Похоже, бывала она здесь и вправду нечасто.

Из цеха мы прошли в упаковочное отделение. Там у стены штабелями стояли паллеты, забитые плоскими пачками картона.

— Это непригодившиеся коробки, — вздохнув, произнёс Иван. — Печатали под заказ, под федеральную сеть: их оформление, их штрихкоды. Договор с сетью не продлили, а тираж остался. Выбросить жалко, использовать некуда.

— И много их? — спросил я.

— На полгода отгрузок хватило бы.

Следующим был склад сырья. Мешки с мукой и сахаром лежали на поддонах рядами, эти ряды уходили под потолок, а дальше по проходу тянулись бочки с сиропом и какие-то коробки.

— Запасы у вас солидные, — заметил я.

— Солидные, — согласился Иван без всякой радости. — Только всё это ещё не оплачено. Поставщикам мы должны, платим частями, по чуть-чуть. Они терпят. Понимают: прижмут нас — потеряют покупателя совсем, а так хоть что-то капает. У них сейчас тоже не самые лучшие времена.

Со склада сырья Иван повёл нас на склад готовой продукции. И только здесь фабрика наконец запахла пряниками: за весь обход этот запах не встретился нам нигде — ни во дворе, ни в цеху, ни на упаковке. А здесь пряниками пахло от самых дверей. Мне аж есть сразу захотелось — сработал рефлекс.

Стеллажи поднимались до потолка, и всё, что на них стояло, было затянуто в плёнку: паллета к паллете, коробка к коробке, на каждой ярлык с датой. И на всех коробках, куда ни глянь, была одна и та же весёлая надпись: «Пряня».

— У части продукции уже вышел срок, её здесь больше нет. А у части скоро выйдет, — грустно произнёс Иван, остановившись у ближнего стеллажа и тронув ярлык пальцем.

— А какой у пряников вообще срок годности? — поинтересовался я.

— У «Пряни» шесть месяцев.

— Представляю, как обидно выбрасывать то, во что вложено столько труда.

— Мы ничего не выбрасываем, — сказала Агния.

Отозвалась она у меня из-за спины, и я сразу повернулся к ней.

— Не знал, что пряники можно переработать, — признался я.

— Нельзя их переработать, — сказал Иван.

— Но… — начал было я, полностью запутавшись.

— Фабрика всегда занималась благотворительностью, — перебила меня Агния. — Раньше, когда возможности были, помогали деньгами: детским домам, разным организациям. У мужа было очень тяжёлое детство: нищета девяностых, родители не могли найти нормальной работы, его семья многое пережила. Роман знал по себе, что такое лишения. Поэтому несколько раз в год, и обязательно перед Новым годом, фабрика рассылает пряники по детским домам, по интернатам. В подарок, в помощь. Связи давно налажены, нас там знают и ждут. Так что нам есть куда деть продукцию. Когда до конца срока годности партии остаётся полтора месяца, мы её раздаём.

Голованова провела рукой по плёнке на крайней паллете и добавила:

— Продать, конечно, хотелось бы — долги перед банком надо закрывать. Но раз не получается продать, значит, надо раздать.

Полтора часа пролетели незаметно, и когда мы вернулись к кабинету директора, секретарша сразу же объявила нам:

— Жанна Евгеньевна уже приехала, она в бухгалтерии.

— Пусть идёт сюда, — сказал Иван. — С документами.

Мы зашли в кабинет директора, расселись и даже не успели ни о чём поговорить, как прибежала бухгалтер. Видимо, ей очень хотелось поскорее вернуться на дачу.

— Здравствуйте, Агния Аркадьевна, — сухо поздоровалась она с хозяйкой фабрики и бросила мне: — Здрасьте!

Затем подошла к директорскому столу и опустила на него здоровенную папку — с таким грохотом, что её мнение о субботних вызовах стало ясно без слов. А потом бухгалтер принялась вводить нас всех в курс дела, и я убедился, что сорвали её с дачи не зря: за пару минут Жанна Евгеньевна выложила всё то, чего не смог рассказать Иван.

— Долг по кредитам на сегодня — шестьсот тридцать пять миллионов, это вместе с процентами, — говорила она, раскладывая по столу листы. — Если считать с пенями и штрафами, то шестьсот шестьдесят семь. Последний крупный кредит брали на новую линию. В залоге у банка вся фабрика, включая землю. Просрочка идёт уже несколько месяцев, и банк требует вернуть всё досрочно. Требует письменно: вот уведомления, подшиты.

— Подождите, — вмешалась Агния. — Мы же всё равно что-то продаём. Почему мы не платим банку хотя бы часть процентов?

— Всё уходит на зарплату, — ответила ей Жанна Евгеньевна.

— Вы же сами запретили её задерживать. Мы и не задерживаем. Ни на день, — добавил Иван.

— А почему вы назвали две суммы: с пеней и без? — спросил я. — Есть шанс от этих пеней избавиться?

— Есть, — ответила вместо главбуха Агния. — Банк дал нам ровно месяц с момента вступления в наследство. Если за этот месяц мы погасим всё разом, одной суммой, пени и штрафы нам простят.

— А как вы собираетесь гасить всё разом? — поинтересовался я.

— Покупатель будет гасить, — ответила Агния.

У меня тут же возникли вопросы по покупателю, но, возможно, при бухгалтере эту тему обсуждать не стоило.

— По банку мне более-менее всё понятно, — сказал я. — По крайней мере, сегодня вопросов на эту тему у меня больше нет.

— Спасибо, что приехали, Жанна Евгеньевна, — поблагодарила Голованова главбуха. — Водитель отвезёт вас обратно на дачу. А документы на всякий случай оставьте.

— Всего доброго, Агния Аркадьевна, — попрощалась бухгалтерша с одной лишь Головановой и ушла.

Папка со всеми договорами, графиками и требованиями банка осталась лежать на столе.

— За сколько вы продаёте фабрику? — спросил я, когда за Жанной Евгеньевной закрылась дверь.

— Миллиард сто, — ответила Агния.

— А кто покупатель?

— Холдинг «Сладкая традиция».

Я прикинул в уме, грубо, на глазок, и выходило как-то маловато. Новая автоматическая линия, корпуса, земля под всем этим: даже навскидку выходило больше, чем миллиард сто. А ещё из этой суммы банк заберёт шестьсот тридцать пять миллионов, и Головановым на руки останется четыреста шестьдесят пять миллионов. И то при условии, что банк простит пени. Странная цена. Очень странная.