И тут Рита резко замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Оглушительный щелчок в голове мгновенно выветрил остатки истомы. Стоп.

Она сидела на кровати, широко распахнув глаза в серой полутьме. Это же Галантный, но ужасный, дикий восемнадцатый век. А они ночью не предохранялись. Вообще никак. Это значит... это значит, что она может запросто залететь от восемнадцатилетнего фаворита! Родить бастарда в барочном Петербурге — это был верный, стопроцентный билет в монастырскую келью на всю оставшуюся жизнь, про который только что кричал брат.

Но уже в следующую долю секунды Маргариту прошиб такой леденящий, первобытный ужас, от которого у неё буквально перехватило дыхание, а кожа покрылась крупными мурашками. Залететь — это были ещё цветочки. Кошмарнее всего было другое.

Болезнь Ивана. Сифилис.

Внутренний голос журналиста из будущего закричал набатом, взрывая мозг медицинскими справочниками XXI века. Она вспомнила, в каком беспамятстве этот парень пришёл к её дверей несколько недель назад, вспомнила его язвы и скрытую инфекцию, которую она сама пыталась выжечь из него в мыльне. И этой ночью он целовал её везде. Скользил внутрь её тела. Вся её защита рухнула, оставив её один на один с бледной трепонемой.

— Боже... Боже, что я наделала?! — в панике прохрипела Рита, сбрасывая одеяло.

Она подскочила с кровати и принялась исступлённо, безумно метаться по комнате от стены к стене, хватаясь руками за голову. Живот сводило судорогой от жуткого страха за свою жизнь и здоровье. Времени не было, счёт шёл на минуты, пока бактерии не ушли через слизистые глубоко в кровь и лимфоузлы. Нужна была экстренная, убойная профилактика.

— Акулина! Живо ко мне! — крикнула она в прихожую, срывая голос.

Служанка испуганно влетела в спальню, бледная, на ходу оправляя фартук. Рита подлетела к бюро, её пальцы дико дрожали, ломая гусиное перо, но она заставила себя чётко и быстро черкнуть несколько резких строчек брату.

— Немедля неси это Сербану, — непреклонным тоном приказала она служанке, суя ей в руки свёрнутую бумагу. — Пускай догонит Ивана. И поторопись!

Едва Акулина кивнула, готовая броситься к дверям, Рита жёстко перехватила её за рукав.

— Стой. Из сундука достань мне те самые немецкие сухие травы, что мы тайно закупали в аптеке у Невского проспекта. Сассапариль, кору гваякового дерева и чистотел. Просто собери их все в узел и отдай мне, заваривать здесь не время. И немедля приготовь мне платье служанки, самое простое, холщовое, и платок потемнее, чтобы о том, что я ушла из комнат, никто во дворце не узнал.

Акулина испуганно округлила глаза, но Рита не дала ей вставить ни слова, чеканя приказы сквозь зубы:

— Сама же, как вернёшься от Сербана, изволь надеть моё ночное платье, накинь чепец и ложись в мою постель. Ежели кто из старших статс-дам или фрейлин стучать станет — притворись мной. Накройся с головой, от вернись к стене и молчи. Коли спросят чего — изволь сильно, натужно кашлять и сказаться тяжело больной лихорадкой. Хворает Мария Дмитриевна, и видеть никого не может. Всё поняла? Выполняй!

Служанка, опешив от такого яростного напора, судорожно закивала и пулей бросилась собирать вещи. Рита же, оставшись на секунду одна, подбежала к огромному окну. Превозмогая морозный удар ветра, она рывком настежь распахнула тяжёлые дубовые створки. Метель снова с воем ворвалась в спальню, швыряя в лицо колючую снежную крупу, но Рита упрямо стояла перед раскрытым проёмом кусая губы до крови. Ей нужно было во что бы то ни стало, прямо сейчас выветрить из комнат этот липкий запах ночного секса, пудры и мужского пота, уничтожая малейшие улики своего безрассудства перед тем, как переодеться в служанку и тайно бежать на окраину.

У балюстрады её уже ждали нанятые Акулиной закрытые сани. Рита прыгнула внутрь, каретные дверцы захлопнулись, резанув по ушам морозным скрипом, и кони рванули с места, унося её сквозь глухую февральскую метель прочь от Зимнего дворца.

Всю дорогу до заснеженной окраины Петербурга её колотило. Живот по-прежнему сводило леденящим ужасом, а в голове стучала одна-единственная мысль: только бы успеть. Только бы Сербан перехватил этого безумного мальчишку, выполнил её повеление, отправил Ивана в мыльню и приказал адски, до черна её истопить! Время безжалостно утекало, а раскалённый пар оставался её единственным щитом.

Сани наконец затормозили у глухого деревянного сруба на самом краю пустыря. Рита выскочила на мороз, утопая по колено в пушистом сугробе, и бросилась к дверям. Вокруг стояла мертвенная тишина, из трубы не шёл дым, а на пороге не было ни души. Сердце Маргариты болезненно провалилось куда-то вниз, а к горлу подступила паника. Неужели ничего не вышло? Неужели Сербан плюнул на её приказ, и Иван сейчас едет к отцу, увозя в своей крови её погибель?

Она рванула на себя тяжёлую дубовую дверь и ворвалась внутрь. Но едва за ней захлопнулся засов, как из полумрака предбанника на неё обрушился яростный гвалт, грохот ломающейся мебели и тяжёлое мужское сопение.

Они были здесь. Оба. Иван и Сербан катались по полу в бешеной драке, круша лавки. Мундиры были сброшены, рубахи разорваны на груди, а из-за двери самой мыльни уже вовсю валил густой, обжигающий, адский пар. Сербан всё-таки заставил лакеев растопить печь добела, прежде чем выгнать их вон.

— Пусти, выродок! — хрипел Иван, пытаясь вывернуть Сербану руку и впечатать его лицом в бревенчатую стену. Лицо фаворита было багровым от злости, а белокурые волосы растрепались. — Я гвардеец престола, а не твой дворовый пёс, чтоб ты меня в мыльне под замком держал! Я к ней вернусь! Жениться духу хватит, а ты мне не указ!

— Куда ты вернёшься, тать кабацкий?! — рычал в ответ Сербан, перехватывая его за горло и сбивая с ног обратно на доски. — В монастырь её упечь хочешь?! Под плаху нас подвести?! Сиди здесь, коли Машка велела, или я тебе самолично башку проломлю, фаворит недоделанный! Наш род из-за твоих утех по велению Сената на плахе окажется, подонок!

Они сцепились заново, тяжело дыша и осыпая друг друга хлёсткими ударами. Иван, наглый и вспыльчивый, с размаху съездил Сербану кулаком по скуле, отчего у брата мгновенно рассеклась кожа и брызнула кровь.

— Да мне плевать на твой Сенат! — заорал Иван, пытаясь вырваться к дверям. — Она моя! Моя, слышишь ты, молдавская шкура?! Я её пред всем двором на руках носить стану!

— Ах ты гад... — Сербан сплюнул кровь на пол, занося кулак для ответного сокрушительного удара. — На каком языке тебе, скотине, растолковать, что ты её губишь?!

— Прекратите немедля! Оба! — во весь голос закричала Рита, сбрасывая с головы тёмный платок.

Её звенящий, яростный голос разрезал предбанный гвалт. Дерущиеся мальчишки мгновенно замерли, тяжело и часто дыша. Ошарашенный Иван так и остался лежать на полу, прижатый к доскам широким плечом Сербана, и с диким восторгом уставился на Риту, чьё лицо в клубах валящего из мыльни пара казалось бледным и грозным.

Иван лежал на обледенелых досках, напрочь позабыв про Сербана, который всё ещё крепко прижимал его плечом к полу. Яростный огонь в глазах фаворита мгновенно угас, уступив место какому-то немому, религиозному восторгу. Он смотрел на Риту снизу вверх — растрёпанную, в простом холщовом платье служанки, — но для него она в эту секунду оставалась всё той же недосягаемой, прекрасной царицей.

Вдруг его разбитые губы дрогнули в мягкой, совершенно безбашенной улыбке. Парень окинул взглядом закопчённые брёвна предбанника, вдохнул знакомый, горьковатый запах травы и щёлока, и в его глазах блеснула догадка. Он всё понял. Понял, зачем она приказала привезти его именно сюда, на глухую окраину, и почему велела адски растопить печь.

— Я здесь в тебя влюбился, ведьма моя... — хрипло со счастливой полуулыбкой выдохнул Иван, прерывисто ловя ртом горячий воздух.

Маргарита от этих слов мгновенно нахмурилась, и её чёрные брови строго сдвинулись к переносице. Внутри всё болезненно сжалось от жгучей досады. Он помнил. Этот несносный мальчишка помнил те две раскалённые бани, которые она устроила ему несколько недель назад, пытаясь тайно выжечь из его тела следы позорной болезни. И теперь он принимал её сегодняшний страх перед сифилисом за продолжение их безумной ночной любви, за её тайное желание снова уединиться с ним в мыльне!