— Конные прогулки это славно, — вкрадчиво произнесла цесаревна, наклоняясь ближе к столу. — Но мне нынче не до саней. Карл... принц Гольштейнский... прислал мне письмо. Тайное. Через курьера.

Рита судорожно сглотнула, силой заталкивая кашель обратно в горло. Откуда такая откровенность?! Лиза делится этим при всех, включая маленькую Марфу? Неужели то первое фальшивое письмо от имени Карла так сильно задело её?

— И каков он, этот немецкий принц? — тут же оживилась Наталья Алексеевна, заинтересованно заглядывая в глаза тётке. — На куртаге он показался мне слишком зажатым и молчаливым.

— На куртаге он сухарь сухарём! — фыркнула Елизавета, но её щёки залил яркий румянец. — Красив, спору нет. Утончённый, статный, глаза как порох. Но молчит наяву как рыба. А вот в письме... Боже мой, девочки! Он пишет на таком изысканном, высоком французском, что у меня пальцы дрожали, пока я читала! Он называет меня своей «единственной нимфой Балтики» и рассуждает о чести и рыцарстве так, словно он сущий демон страсти!

Натали Шереметева задумчиво покачала головой.

— Мужчина, умеющий изливать душу на бумаге, стоит сотни гвардейских крикунов, ваше высочество.

— Вот и я о том же! — Елизавета Петровна вскочила с кушетки, в волнении заходив по комнате и шурша тяжёлыми юбками. — Но у меня беда, девочки. Что мне ему ответить? Я ведь в их версальском слоге совсем плоха... Мой французский годен лишь для того, чтобы у обер-шенка новое вино требовать да с танцмейстером раскланиваться. Напишу глупость и он разочаруется в один ход!

Рита сидела тише воды, со скрытым ликованием наблюдая, как её замысел полностью подчиняет себе цесаревну.

— Вы могли бы составить ответ на русском, ваше высочество, — мягко, как бы невзначай обронила она.

— На русском?! — Елизавета ядовито усмехнулась. — Чтобы его голштинские секретари три дня переводили мои мысли через тяжёлый слог Сената? Нет уж! Ответ должен быть только на французском. Острым, как шпага, и нежным, как шёлк.

— В таком случае, — Рита плавно поднялась, оправляя складки платья, — я могла бы попросить Антиоха. Он служит в Коллегии, его французский безупречен. Он переведёт ваши мысли в нужные периоды.

Елизавета Петровна мгновенно застыла, её глаза гневно сузились, а веер больно звякнул по лакированному столу.

— Это унизительно! Чтобы мальчишка, преображенский гвардеец, читал мои тайные признания немецкому принцу? Да он завтра же на псарнях всё разболтает!

— Не разболтает, ваше высочество, — удерживая её яростный взгляд, парировала Рита. — Я скажу Антиоху, что это я пишу принцу Карлу Августу. Брат решит, что это мои личные капризы, и не станет задавать лишних вопросов. Моё имя выдержит этот перевод, а ваша тайна останется в абсолютной безопасности.

Елизавета опешила. Надменность цесаревны наткнулась на этот спасительный довод. Она смерила Риту долгим, пронизывающим взглядом, полным яда и скрытого подозрения.

— Свою репутацию подставляешь ради моих голштинских писем... В долгу меня хочешь оставить?

Рита едва тонко улыбнулась, выдерживая её царственный взгляд.

— Долг — понятие светское, ваше высочество. А мы ведь не чужие. К тому же, разве благополучие принца Гольштейнского не сделает счастливым весь наш двор?

Лиза недоверчиво хмыкнула, но спорить не стала. Хватка Риты ей явно импонировала. Цесаревна решительно рванулась к бюро, схватила чистый лист и обмакнула перо в чернильницу:

— Идите сюда! Шереметева, садись рядом. Станем сочинять. Марфа, сиди тихо и ешь булку, не мешай. Пиши, Натали, как покрасивей будет «моё сердце замирает от ваших речей»...

Девочки с весёлым, заговорщицким шумом облепили стол. Рита мысленно потирала руки, с довольством глядя на это девичье щебетание.

***

Рита не просто шла, она буквально летела по дворцовым переходам. Свёрнутый вчетверо черновик Елизаветы жёг ей пальцы. Это была чистая победа: переписке быть, и теперь голштинская партия послушно закрутится по её правилам.

На крутом повороте анфилады Рита со всего маху влетела в высокую фигуру. Она едва не выронила заветную бумагу, но сильные руки мгновенно перехватили её за предплечья, удерживая на месте.

Над ней стоял Рейнгольд Лёвенвольде. Действительный камергер был при полном параде, а на его породистом лице привычно играла высокомерная усмешка.

— И куда же так стремительно изволит спешить наша мудрая наставница? —процедил Рейнгольд, не спеша разжимать пальцы. От него остро пахнуло лавандой. — Вы так неосторожны, Мария Дмитриевна. В этих коридорах можно легко прослыть заговорщицей.

Внутри у Риты всё перевернулось, сердце заколотилось у самого горла, а в животе разлилась сладкая, пугающая дрожь. Стоять к нему вплотную после каретной стычки было настоящим испытанием. Но сегодня её благое настроение перевешивало всё. Она лишь дерзко улыбнулась ему прямо в лицо и быстрым движением высвободила руки из его хватки.

— Не стоит так сильно печься о моих маршрутах, граф, — ответила Рита, спрятав письмо в складки зимней накидки. — Следите лучше за расписанием куртагов, ведь камергеру негоже пропускать раздачу царского фавора.

Лёвенвольде сощурился, явно не ожидавший такого скорого отпора. Его привычный нажим наткнулся на её весёлое хладнокровие.

— Вы слишком самонадеянны, княжна, — Рейнгольд сделал шаг вперёд. В его голосе проступило глухое раздражение. — А между тем, позавчера я прождал вас в дальней галерее более двух часов.

Рита искренне удивилась.

— Прождали меня? С какой стати, граф?

— Я писал вам, — отрывисто проговорил камергер, наклоняясь к её лицу.

Рита вспомнила тот узкий, тугой листок у свечи, который она, даже не разворачивая, бросила в печь. На её губах расцвела торжествующая улыбка.

— Ах, та бумага? Я не читала. Знаете ли, граф, я имею прочную девичью привычку никогда не читать записок от незнакомцев. Мало ли, какую пошлость там изволят строчить гвардейские недоросли.

Лёвенвольде буквально потерял дар речи. Его серо-голубые глаза гневно сощурились, а на щеках проступил румянец. Прибалтийский лис был взбешён тем, что его сравнили с малолетними гвардейскими крикунами. Пальцы Рейнгольда до хруста сжали набалдашник трости.

Рита, упиваясь своей маленькой победой над его тщеславием, весело махнула ему ладошкой.

— Доброго дня, граф. Нам обоим пора за дело.

Не дожидаясь, пока он опомнится, она развернулась и буквально упорхнула к себе, оставив Рейнгольда задыхаться от злости в тёмной галерее.

Рита быстрыми шагами шла по длинной, погружённой в полумрак галерее дворца. Свёрнутый черновик Елизаветы лежал в кармане складок платья, согревая пальцы. Ей нужно было как можно скорее уехать к себе на Миллионную — тайно, под благовидным предлогом, чтобы передать Антиоху этот драгоценный лист. Только через скрытые каналы брата в Коллегии можно было незаметно переправить готовое французское письмо прямиком в голштинскую свиту принца Карла.