До этого Маргарита точно так же, с ветерком и куражом, скатилась с Натальей Алексеевной, которая от восторга едва не растеряла все свои соболя. Рита ликовала — её девичий пасьянс укладывался на этой загородной горе самым безупречным, прочным образом.

— Мария Дмитриевна! Ну что вы всё с девками да с девками возитесь! — вдруг раздался звонкий, капризный и требовательный голосок сзади.

К ней, утопая по колено в пушистом снегу, сердито топал великий князь Пётр. Цесаревич, укутанный в парчовый кафтан на заячьем меху, упрямо надул губы, и его щёки пылали лихорадочным румянцем. Прошлая простуда и похмелье после охот Долгорукова почти ушли, уступив место детскому упрямству.

— Извольте теперь со мной катиться! — затребовал Пётр, хватая Риту за край шубы и упрямо дёргая на себя. — Я Шереметьеву проиграл заклад, что мы с вами быстрее их до сугроба долетим! Ну же, Мария Дмитриевна, не прячьтесь за Черкасскую!

— Как прикажет ваше высочество, — весело рассмеялась Рита, ловя его за руку. — Только извольте держаться крепче, государь, иначе Шереметьев над нашей скоростью всю неделю потешаться станет.

Они уселись на салазки, Пётр победно закричал, и они вихрем понеслись вниз, обгоняя летящие снежные хлопья.

За каждым шагом Риты, за каждым её вздохом и движением на этой горе ревностно, не сводя глаз, следил Иван Долгоруков. Восемнадцатилетний гвардеец держался поодаль, упрямо не подпуская к ней других кавалеров, и непрестанно следил, чтобы Рите было тепло и комфортно. Стоило ей подняться на гору, как Иван уже стоял рядом, бережно отряхивая снег с её плеч и протягивая горячий сбитень в медной кружке.

— Выпейте, Мария Дмитриевна, — тихо, с каким-то новым, глубоким придыханием шептал он, заглядывая ей прямо под меховую шапку своими яркими голубыми, полными фанатичного обожания глазами. Его собственное сердце, как помнила Маргарита по ночным ласкам, колотилось часто и преданно. — Извольте поберечь себя на этом ветру. Я лакеям велел ковры в сани поплотнее уложить, дабы ноги ваши не замерзли.

Рита посмотрела на него и внутренне удивилась. Иван, казалось, после той безумной вулканической ночи в мыльне и суровых наставлений Сербана со шпагой у горла, разительно изменился. В его поведении больше не было прежнего наглого бахвальства или глупой мальчишеской наглости. Он словно стал взрослее в один миг — двигался сдержанно, ухаживал за ней с чистым, молчаливым благоговением мужчины.

Рита невольно поморщилась, вспоминая своё строгое требование писать отныне только на французском языке, но вслух ничего не сказала. Её тело всё ещё приятно томилось при воспоминании об их горячечной близости. Этот воскресный день, искрящийся под слепящим солнцем, смывал остатки бальных запретов, превращая её пажей и девиц в несокрушимую, преданную броню вокруг будущего императора и её собственного дома.

Маргарита, утирая со щёк растаявшие снежинки, посмотрела на повзрослевшее, серьёзное лицо Ивана Долгорукова, державшего перед ней кружку со сбитнем. Внутри неё, подпитанная хмельным солнечным воздухом и детским визгом, катившимся с холма, вдруг проснулась дикая, бесшабашная дурь. Хватит с неё холодных расчётов, Остермана и удушливой фрейлинской маски, которой она душила себя все эти недели! Рита весело, шально улыбнулась, сверкнув глазами, и прежде чем Иван успел сообразить, что происходит, мёртвой хваткой ухватила его за горячую руку.

— Ну же, Ваня! Чего застыл как судейский заседатель? А ну пошли! — звонко выкрикнула она, потянув опешившего гвардейца за собой по насту.

— Мария Дмитриевна, помилуйте, куда вы... — только и успел выдохнуть Иван, едва успевая передать кружку лакею и сбивчиво переставлять свои огромные ботфорты.

Она притащила его к самым широким, окованным сталью салазкам на краю обрыва. Рита с разбегу прыгнула вперёд, Долгоруков с лихим гвардейским задором ухнул следом, обхватив её сзади мощными руками через мех тяжёлой шубы, и они вихрем сорвались вниз с раскатанной горы. В этот раз скорость оказалась по-настоящему сумасшедшей. Ветер бил в лицо, ослепляя, салазки неслись споро, подпрыгивая на каждом ухабе, пока на самой середине склона их не занесло на коварной ледяной корке. Салазки круто крутануло вокруг оси, они подлетели в воздух и с шумом перекувырнулись, увлекая седоков в кувырок.

Они кубарем влетели в свежий, глубокий пушистый сугроб у подножия холма, подняв целое облако снежной пыли. Когда круговерть затихла, Рита обнаружила себя лежащей на спине, глубоко утопая в сугробе, а Иван оказался целиком сверху на ней, придавив её своим тяжёлым мужским телом. Его кафтан распахнулся, белокурые волосы растрепались, а лицо было пунцовым от куража. Гвардеец гортанно, прерывисто застонал от этого двусмысленного положения и от той сумасшедшей, запретной близости, которая мгновенно вернула его в раскалённый туман их ночной спальни. Напрочь потеряв голову и забыв о приличиях, Иван наклонился ниже и горячо, голодно поцеловал её прямо в искусанные ветром губы, обжигая лицо своим частым дыханием.

Так-то с вершины горы, залитой слепящим солнцем, их кувырок в сугроб был виден как на ладони. Едва Иван припал к её рту, как сверху раздался оглушительный, свистящий гул. Мальчишки из «Молодого круга» хором заулюлюкали, Прозоровский задорно закричал, а маленькая Варя Черкасская, мгновенно густо покраснев до самых ушей, стыдливо спрятала своё лицо в меховой муфте, не смея глядеть на такое бесстыдство взрослых.

Рита, задыхаясь и сердито отплевываясь от забившихся в рот волос, упёрлась ладонями в его жёсткую грудь и изо всех сил отпихнула от себя парня. Она строго, хмуро пожурила Ивана, стараясь вернуть себе тон грозной наставницы, хотя её щёки тоже горели:

— Извольте умерить свой пыл, Долгоруков! Вы с ума сошли?! На глазах у детей, пред всем престолом... Всю мою репутацию нынче в этом сугробе утопите!

Иван лишь лихо, безбашенно ухмыльнулся, легко, словно пушинку, выдергивая её за руки из глубокого снега натоптанной тропы. В его глазах плясали те самые наглые, фанатичные искорки, которые Рита так чаяла в нём усыпить. Он бережно обтряхнул снег с её плеч и, упрямо вскинув подбородок, тихо, но раздельно произнёс:

— Мне скрывать более нечего, Маша. Мне на их гул плевать. Нынче поутру я самолично подал официальное прошение государыне Екатерине Алексеевне о нашем венчании. Изволил просить её высочайшего благословения на брак!

Рита от этих слов прямо-таки застыла на месте, чувствуя, как внутри неё мгновенно, лавиной взъярилась чистая, клокочущая злость. Ледяной узел паники завязался в животе с новой, страшной силой. Брак?! Прошение царице?! Этот несносный мальчишка пошёл наперекор отцу и Меншикову, ломая всю её шахматную доску!

— Да как ты посмел?! — яростно зашипела она ему прямо в лицо, хватая его за обшлага кафтана и притягивая к себе, чтобы их сумасшедший разговор никто из пажей на горе не услышал. Её глаза потемнели от ярости. По правде говоря, в данный момент она просто-напросто хотела его придушить. — Я согласия тебе не давала, Иван! Ты меня спросил?! Ты о моём роде подумал, когда эту глупость в руки Кабинета нёс?! Твой отец нас живьём в землю закопает, Сенат Кантемиров до нитки оберёт! Изволь немедля забрать своё прошение назад!

Иван Долгоруков даже не вздрогнул под её яростным напором. Его лицо в один миг посерьёзнело, гвардейская ухмылка исчезла, уступив место какому-то брутальному, непреклонному упрямству мужчины этого сурового века. Он перехватил её дрожащие пальцы своими огромными ладонями, рванул её к себе вплотную и громко, во весь голос, так что эхо разнеслось по всему заснеженному пустырю, отчеканил: