— О чем ты? Кто — они? И о чем не рассказали?

— Наши родители. Точнее — мой отец и твоя мама. О том, как нас с тобой собирались навечно поместить в стазис, чтобы этот мир мог существовать.

Пара, которую я не могу вспомнить.

Те двое на скамейке у песочницы.

Родители?

— Что?

— Я случайно услышал об этом, — признается ирис. — Мы тогда играли в детской зоне в кафе. А родители решали, каким способом усыпить нас. Я испугался и предложил тебе убежать. Ты отказалась, и я удрал самостоятельно.

— И ты смог?

— Смог, — кивает ирис. — Правда, не знаю, почему они двадцать лет не пытались искать меня, почему подарили свободу. Возможно, чтобы дать отдышаться перед тем, как завершить начатое.

— О чем ты? — хмурюсь я.

Не понимаю, к чему клонит ирис.

— Мы были очень дружны, лилия. Рен, — поправляется он, видимо, решив называть меня именем, данным Мартой и Гансом. — Поэтому, сколько бы ты ни ломала моих игрушек и ни рушила замков из песка, я всегда старался следить за тобой. Я понял, что тебя заточили, почти сразу же по исчезнувшей нити связи. Когда нас разлучили, я решил, во что бы то ни стало, вернуть тебя к жизни. Когда предпринял попытку, собравшись с силами — меня поймали. И поместили на изнанку уже в магическом захвате — на всякий случай.

Он говорит правду — я не могу не верить ему, я чувствую эту странную связь, что нас объединяет. Но я не понимаю абсолютно ничего из того, что говорит ирис.

— Зачем ты пытался освободить меня?

Доминик впервые за время своего визита грустно улыбается, и я невольно думаю о том, как идет ему эта печаль.

— Потому что это была моя воля. Нам с тобой выбора не дали, мы были единственными людьми, за которых все решили заранее. А мне совершенно не подходил мир, в котором все, кроме нас, были свободны. Я хотел, чтобы у тебя тоже была такая возможность.

— Если за нас все решили, значит, мы были для чего — то нужны? Для чего? Ты знаешь?

Прямой взгляд ириса выдержать непросто.

— Ты слышала когда-нибудь о двух запонках?

В голове всплывает эпизод из библиотеки, когда Кларис рассказывала мне об этом. Я киваю:

— Они якобы были созданы для того, чтобы поддерживать равновесие нашего мира.

— Именно, — ирис прикрывает глаза, словно погружается в воспоминания. — Одна — задушенное порождение жизни — чтобы вечно находиться на изнанке, натягивая собой ткань мироздания, вторая — единственное творение смерти — чтобы ходить среди живых и поддерживать мир за Гранью. Нечеловеческое притяжение между ними — вот главная сила, что держит мир на плаву.

Головоломка в моей голове складывается, но я не хочу верить в то, какие выводы напрашиваются после слов ириса.

— Не понимаю.

— Да неужели? — ирис насмешливо выгибает бровь и снисходительно улыбается. — Мы с тобой и есть те самые запонки, Рен.

Внутри что-то обрывается. Я пытаюсь держать лицо, но сил продолжать разговор у меня больше нет. Я начинаю медленно сползать по стенке, закрываясь от ириса руками. Мысли о побеге отступают на второй план. Я не могу думать ни о чем, кроме того, что рассказал Доминик. Это как самый страшный из моих кошмаров. Ведь я…

— …не человек.

— Человек, — уверенно возражает ирис. — Даже больше, чем некоторые из ныне живущих, Рен. Просто ты человек, которому не стоило пересекать Грань. Как и мне — возвращаться оттуда.

Его голос становится все ближе, но сил на отступление не остается. Я продолжаю сидеть на полу, сжавшись в комок и пытаясь избавиться от хаоса, царящего в мыслях. Правда, озвученная Домиником, сковывает все мое существо. Что мне делать с этим знанием?

Неожиданно меня пронзает чувством опасности. Если слова ириса правда, то нам нельзя находиться настолько близко друг от друга. Притяжение между нами слишком сильное. Это точно вызовет очередной катаклизм. Как же изнанка?.. Что будет с душами, ожидающими перерождения, пока ирис находится на этой стороне?

Я убираю руки от лица и обнаруживаю, что ирис сидит напротив меня на расстоянии вытянутой руки. Сейчас он не кажется опасным, а его поведение — угрожающим. Сейчас это просто уставший от судьбы человек, пришедший ко мне в поисках утешения.

Наверное.

Ирис вызывает во мне желание защитить его от всего мира.

Как тогда, в самую первую нашу встречу.

Когда уткнулся в мой живот, ища защиты и поддержки.

Словно ребенок.

Но ведь сейчас так повториться не может.

Ирис вернул память, он знает, кто мы такие.

В отличие от меня.

Я до сих пор не могу поверить, какую роль мне отвели в этом жестоком спектакле.

Да и кто? Я даже не знаю, кто меня создал.

— Почему меня называли маленькой лилией Смерти? — задаю я внезапный вопрос.

— Ты уже не маленькая, — замечает ирис. — Сейчас ты практически цветущая.

— Что это значит?

В голове появляется туман. Плохо, очень плохо. Но мне нужны ответы на вопросы.

— Это значит, что, породив тебя, Смерть завещала оставаться на стороне живых и не переходить Грань. Ты единственный цветок, на который она оказалась способна, потому что ее задача — убивать, убирать все живущее, когда подходит его срок, и готовить к перерождению. И пока ты цветешь, я должен буду…

— Увядать, — словно во сне, заканчиваю я за него.

— Именно, — коротко усмехается ирис. — Вот почему наше с тобой взаимодействие рождает такие катаклизмы. И крушение поезда — не самая страшная вещь, поверь мне, Рен. Знала бы ты, как я хотел избавить тебя от этой участи, — тихо признается он, глядя на меня. — Как желал, чтобы ты провела спокойную тихую жизнь без магии. Но, оказавшись за Гранью и обнаружив способности ходящей, ты запустила механизм разрушения.

— Каким образом? — недоумеваю я.

— Условием стабильности мира являлось то, что ты обитаешь только на стороне живых, я — только на стороне мертвых. Попадая на изнанку, ты раз за разом расшатывала хрупкое равновесие. Это заметили люди. И призвали меня для защиты равновесия. Ты вытащила меня с изнанки. И теперь реальность рушится, потому что мы с тобой вместе, Рен.

Каждое его слово разрушает мир внутри меня. Я ощущаю себя на островке посреди бескрайнего океана смерти. Спасение видится только в сочувствующих глазах, с теплотой взирающих на меня. Моя рука сама тянется к лицу напротив, бережно лаская чужие скулы, заставляя ириса жмуриться от удовольствия и придвигаться ко мне еще ближе. Его рука оказывается у основания моей шеи.

Мимолетные касания вызывают бурю эмоций, которая не проходит бесследно.

У этой встречи один исход.

И он необратимо приближается.

Поцелуй выходит жестким, удовольствие от него — граничащим с болью. Ирис молниеносно хватает меня и поднимается на ноги, увлекая из коридора в комнату. В затуманенном мозгу мелькает последняя здравая мысль — только не кровать! Не осквернять место, где мы с Тео любили друг друга и провели столько времени вместе.

Тео.

Его имя словно спасительный маяк в том океане безумства, который приносит с собой ничего не замечающий ирис. Но и оно начинает постепенно вымываться солеными дорожками слез, бегущими по моим щекам. Я цепенею, медленно отдаваясь во власть сжимающего меня в объятиях человека. Он не слышит моих тихих протестов, будучи во власти того же наваждения, что и я. Ирис спешно опускает меня на пушистый ковер, накрывая собой сверху. Длина платья открывает ему доступ практически ко всему телу, и горячие и настойчивые руки уже подтягивают одну мою ногу, сгибая в колене и отводя в сторону. Юбка задирается до пояса.

Кожа горит от его поцелуев и укусов. Он входит во вкус и хочет насытиться мной, не встречая сопротивления.

А я?

Чего хочу я?

Не знаю.

Не понимаю, что происходит. Тело откликается на малейшую ласку, разум пребывает в тумане, душа обливается горькими слезами. Та часть меня, которую пока не поглотило безумие, сжалась в комок. Она в оцепенении наблюдает за ирисом, но тот не в состоянии ответить.

Он слишком одержим мной.