Его член подо мной напоминает живой вопросительный знак. Я трусь о него, опуская бёдра, а он подаётся навстречу. Наши движения складываются в рваный, непристойный ритм.

Чек у меня в кармане довольно мурлычет. Отмеченные квадратики светятся корично-красным.

СИДЕНИЕ НА КОЛЕНЯХ.

ПОШЛЫЕ РАЗГОВОРЫ ПРИ ПОСТОРОННИХ.

ЯЗЫК.

Я пытаюсь напечатать «сияющий мускус с ноткой грозы», но вместо этого получается «сияющий трах с ноткой погибели».

Натмег довольно мычит мне в спину.

— У тебя так хорошо получается, — мурлычет он, и его похвала пропитана непристойностью. — Быть моей.

Я захлопываю ноутбук, пока не начала стонать прямо в описания свечей.

Он медленно облизывает пальцы, затем притягивает меня к себе и впивается в мои губы поцелуем. Целует, пока я не ощущаю собственный вкус, а потом ухмыляется так, словно только что угостил меня десертом.

— Завтра, — тяжело дыша, произношу я. — Завтра каждый из вас получит возможность, блядь, показать себя во всей красе. Но если вы не дадите мне спокойно кончить, я отмечу квадратик с надписью «КОФЕЙНАЯ КЛИЗМА».

— Ну зачем же угрожать мне таким удовольствием? — отвечает он, облизывая кожу за моим ухом.

Я откладываю ноутбук и кладу ладони на стол. Смотрю на квадратики. Потом на мужчин. Расправляю плечи, словно стараюсь занять в собственном теле как можно больше места. А потом ещё больше.

— Пока нет, — произношу я ясно и звонко, словно колокольчик. Позволяю отмеченным квадратикам светиться, но не прикасаюсь к пункту «ОРГАЗМЫ». Власть остаётся в моих руках, а сладкая ломота — в моём теле. — Я хочу поцелуев, хочу, чтобы меня довели до исступления, и хочу помнить, что могу остановиться ещё до того, как всё начнётся. Я вам не торговый автомат. Нельзя просто набрать нужный код и получить желаемое.

Улыбка Синнамона становится почти благоговейной.

— Единственный код здесь — тот, который устанавливаешь ты.

Большой палец Натмега лениво описывает круги. Он замедляется, потому что я сказала «пока нет». Моё тело устраивает бунт, но исключительно в рамках приличий.

Клоув вздыхает с драматизмом настоящей королевы драмы, влюблённой в несгибаемый характер главной героини.

Джинджер смотрит на меня так, словно я только что сдала экзамен, который он провалил сто лет назад. И от этого взгляда во мне исцеляется что-то, о чьей боли я даже не подозревала.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Когда пирог готов, мы едим его прямо с пылу с жару, обжигаясь так, словно он решил нас проучить. Натмег кормит меня со своей вилки, будто при этом вовсе не трахает взглядом каждый раз, когда медленно вытаскивает зубцы из моего рта. Вилка ни в чём не виновата. А вот он — ещё как.

Он крадёт кусочек прямо из моего рта, целуя меня медленно и со вкусом сливочного масла и неприятностей.

Синнамон большим пальцем стирает капельку начинки из уголка моего рта и облизывает его с таким звуком, за который при свете дня вообще-то должны арестовывать. Всё это время он не сводит с меня глаз.

Клоув втыкает в корочку зубочистку с крошечным флажком, на котором написано: «Мы, те, кому сейчас предстоит вкусно поесть, — приветствуем вас!».

Джинджер заваривает мне чай. С имбирём и мёдом, разумеется, потому что он ходячая тематическая катастрофа с комплексом бога и безупречным умением заваривать чай. Он обхватывает моими пальцами кружку, пока тепло не отпечатывается на ладонях.

Казалось бы, работать совершенно невозможно, когда вокруг развалились четыре разновидности соблазна, словно целая выставка экспонатов, каждый из которых так и хочется трахнуть. Но нет. Я прекрасно работаю. И это само по себе какой-то отдельный фетиш.

Я заканчиваю описание «Оргазма ведьмы» с таким невероятным приливом продуктивности, что хочется разлить его по бутылочкам. Захлопываю ноутбук, словно завершаю заклинание. Смотрю на четырёх демонов и понимаю, что за два часа сделала больше, чем обычно успеваю за целый день. И меня бесит, что весь секрет заключается в том, что кто-то видит, как я стараюсь, и любит меня за это.

— Ладно, — произношу я. — Помогать вы умеете просто замечательно. А вот вести себя как приличные гости — совершенно нет. Нам нужно расписание.

Клоув плюхается на стул и поднимает руку.

— Вызываюсь пойти с тобой в Trader Joe’s¹⁰ и приклеить игрушечные глазки всем тыквам в ящике за кассой.

— Никаких преступлений до обеда, — предупреждаю я.

Натмег лениво шевелит ступнёй.

— Я буду рядом, когда ты решишь вздремнуть. Или когда начнёшь притворяться, будто тебе совершенно не нужен дневной сон.

— Джинджер, — обращаюсь я к нему, — можешь научить меня нормально дышать, не превращая это в проповедь, от которой хочется рыдать? Не желаю ходить с опухшими глазами только потому, что ты двадцатью семью разными способами объяснил мне, что я заслуживаю нежности.

— Могу, — отвечает он. В уголке его рта прячется лёгкая улыбка. — А ещё могу заставить тебя плакать. Но уже по другим причинам.

Синнамон медленно водит вилкой по тарелке, описывая круг.

— Я оставлю твоё «пока нет» томиться на медленном огне. Мне незачем тебя торопить. Я с удовольствием понаблюдаю, как ты постепенно доходишь до нужной кондиции. А когда скажешь «сейчас», буду кормить тебя до тех пор, пока ты не забудешь собственные ужасные рекламные тексты для свечей и не начнёшь пользоваться моими.

— Твои тексты ещё хуже, — возражаю я исключительно из принципа.

— Так и есть, — весело соглашается он. — Зато тебе понравится, какие ощущения они вызывают.

Мы убираем кухню. То есть Джинджер убирает кухню, Синнамон делает вид, что помогает, хотя на самом деле не сводит глаз с моего рта, Клоув с энтузиазмом озорного полтергейста, которому досталась подарочная карта Michaels¹¹ и которого оставили без присмотра взрослых, уродует мою посуду наклейками с тыквами, а Натмег засыпает, положив руку мне на колени, потому что я её не убрала, я же всё-таки не чудовище.

Я пытаюсь выпроводить их за дверь. С тем же успехом можно пытаться согнать туман в стадо. Проходя мимо, каждый прикасается ко мне, и каждое прикосновение по-своему особенное и именно такое, какое нужно.

Клоув целует меня в щёку, оставляя после себя блёстки, из-за которых мне будет ужасно стыдно на приёме у стоматолога.

Джинджер прижимает два пальца к внутренней стороне моего запястья и три счёта дышит в унисон со мной, пока моя нервная система не перестаёт вести себя как белка, запертая в клетке.

Синнамон берёт меня пальцами за подбородок. Не грубо, лишь слегка направляя моё лицо к себе, и целует медленно, выверенно.

— Прикуси, — приказывает он.

Я прикусываю его губу, пока он не начинает мурлыкать. Во рту остаётся вкус корицы и обещание, что позже он прижмёт меня к чему-нибудь, удержит, потому что сам этого захочет, и будет обожать каждый мой громкий стон.

Натмег задерживается. Ну разумеется. Разваливается на моём диване, словно само воплощение греховного искушения, и натягивает плед на бёдра.

— Теперь я здесь живу, — объявляет он, даже не шевеля губами. — Могу помогать с арендой: вести себя очень тихо во время твоих рабочих созвонов и очень громко, когда попросишь.

— Нельзя переехать ко мне в первый же день, — возражаю я.

Он указывает глазами на чек. Понятия не имею, как вообще можно указывать глазами. Но у него получается.

На бумаге с лёгкой волной тепла проступает одна коротенькая строчка.

— Я не отмечала этот пункт, — заявляю я.

Клоув высовывается из-за дверного косяка.

— Отметила, когда села.

— Ненавижу тебя, — отвечаю я с такой нежностью, от которой потом непременно открещусь в суде.

Джинджер смотрит на Натмега с той самой старшебратской нежностью, в которой любой, кто хоть раз имел дело с семьёй, безошибочно распознает предупреждение.

— Ты не переезжаешь, — говорит он. — Ты остаёшься, только когда тебя просят.