Он не торопится. Не дразнит. Раскрывает меня руками, словно книгу, которую знает наизусть, и опускается ко мне губами. Он вылизывает меня с жадностью мужчины, который так долго вежливо голодал, а теперь наконец получил разрешение перестать притворяться. Никаких эффектных трюков.

Это настолько хорошо, что края комнаты начинают светиться белым.

— Пенка, — выдыхаю я, слегка посмеиваясь, потому что настолько жадная, что хочу, чтобы это продолжалось вечно.

Он замедляется. Дышит вместе со мной. Ждёт между моих ног, приоткрыв рот, с готовым к ласкам языком, пока я не касаюсь его подбородка и не произношу:

— Сейчас.

Он довольно мычит в мою киску, словно отвечает «да», и я снова превращаюсь в настоящее погодное явление.

Когда оргазм обрушивается, он сотрясает меня до самых рёбер. Я отдаюсь ему целиком, вцепившись пальцами в волосы, плечо и основание крыла, и вслух произношу «спасибо», потому что мне нравится слышать собственную благодарность за то, чего я сама потребовала.

Я проверяю чек, словно обжора, которая изучает меню десертов, хотя у неё ещё полный рот еды. Он тёплый. Всё ещё мурлычет. Всё ещё ждёт.

Я прижимаю большой палец к пункту «ОРГАЗМЫ (ИХ, С МОЕГО РАЗРЕШЕНИЯ)». Кнопка, способная взорвать хороших мальчиков.

— А теперь мы накормим вас, — произношу я.

Натмег поднимает меня с кухонного острова, обхватив одной рукой за спину, а другую подведя под бёдра.

— На диван, — говорит он, уже неся меня туда.

— Подготовь её, — произносит Джинджер, когда Натмег укладывает меня и опускается на колени рядом с диваном.

Он разводит мои ноги своими нежными, непристойными руками и покрывает поцелуями кожу чуть ниже пупка.

Синнамон целует внутреннюю сторону моего колена и смотрит на Клоува поверх моего живота.

— Двое внутри? — спрашивает Синнамон, задыхаясь.

— Да, — отвечаю я. — Натмег, Клоув. Наполните меня. Синнамон, горло и рот. Джинджер, рот. Возьмёшь меня за руку, когда я начну терять контроль.

Первым позади меня устраивается Натмег. Его член со стоном скользит внутрь.

Моя голова запрокидывается и ложится на бедро Джинджера. И я даже не думаю извиняться за звук, который срывается с моих губ.

Клоув обхватывает мои бёдра ладонями. В его голосе звучат чистый восторг и неприкрытый порок.

— Готова принять ещё, королева?

Я смеюсь низко и непристойно.

— Набей меня до отказа, сладкий. Покажи, сколько я способна выдержать.

Он медленно входит в меня. Всё моё тело раскрывается, словно цветок под палящим солнцем, словно у моего «да» есть форма и она до краёв заполнена ими. Этого слишком много, но в самом восхитительном смысле. Меня распирает изнутри, я переполнена, дрожу и никогда не хочу, чтобы это заканчивалось.

Член Джинджера касается моих губ. Он бережно обхватывает мою голову ладонями, словно бог, держащий в руках молнию.

— Можно? — спрашивает он голосом, надломленным от желания.

Вместо ответа я беру его глубоко в рот.

Его крылья резко распахиваются. Перья шелестят, горячие, внезапно ожившие. Одно касается моей щеки, другое легонько прижимается к затылку, одновременно направляя меня и заявляя на меня права.

Синнамон кладёт ладонь мне на горло.

— Готова, маленькая латте? — Он прижимается лбом к моему лбу, а другой рукой обхватывает мою грудь. — Цвет? — шепчет он, продолжая большим пальцем описывать круги, от которых удовольствие разливается до самых кончиков пальцев ног.

— Зелёный, — с трудом выговариваю я с членом Джинджера во рту. — Блядь, зелёный.

Синнамон зажимает мой сосок зубами.

Из меня вырывается стон, и вибрация передаётся члену Джинджера. Всё дрожит. Весь мир превращается в жар, давление и ненасытное желание большего.

Натмег задаёт ритм. Глубокие, вдавливающие толчки, от которых Клоув проникает в меня ещё сильнее.

Клоув трахает меня быстро, короткими движениями, словно хочет заставить меня кончить раньше них.

Джинджер стонет, запустив пальцы в мои волосы, и беспомощно подаётся бёдрами вперёд, когда я втягиваю щёки, крепче обхватывая его член губами.

Синнамон наблюдает, как я теряю контроль, с чем-то похожим на благоговение. Его голод сдерживает лишь сила воли.

Натмег начинает дрожать.

— Блядь, сейчас кончу.

— Попроси, — рычу я с набитым членом Джинджера ртом.

— Можно мне кончить в тебя? — умоляет Натмег осипшим голосом. — Пожалуйста, моя королева, пожалуйста, позволь мне кончить там, где моё место.

Я отрываюсь от члена Джинджера ровно настолько, чтобы произнести:

— Да. Все вы. Кончайте для меня.

Джинджер давится стоном и изливается мне на язык.

Синнамон занимает его место, глубоко проталкивая член мне в рот и заставляя проглотить сперму Джинджера.

— Прими меня.

Натмег кончает с криком, приглушённым моим плечом.

Клоув следует за ним через несколько секунд, содрогаясь так, словно сгорает изнутри вместе со всеми своими блёстками и костями.

Пальцы Синнамона запутываются в моих волосах, когда он наполняет мой рот солёным вкусом греха.

Когда дрожь утихает, когда звуки становятся тише, а моё тело всё ещё растянуто, влажно и до краёв наполнено согласием, я смотрю на них и улыбаюсь.

— А теперь, — произношу я, задыхаясь, липкая и совершенно измученная, — кто из вас приведёт меня в порядок, как хороший, блядь, мальчик?

Натмег буквально тает от похвалы. Надписи на его рогах пускаются в пляс. Он покрывает меня поцелуями, ласкает языком и шепчет нежные, до смешного восторженные слова, от которых стало бы стыдно любому, кто хоть раз велел мне заткнуться.

Миксер снова пытается включиться самостоятельно, но Клоув одёргивает его сердитым всплеском магии. Чек печатает:

Я смеюсь, едва переводя дыхание.

Забота после секса — закон. И мы ему подчиняемся.

Джинджер открывает бутылку воды и вкладывает её мне в руку. Я пью, и у воды вкус послушания и любви.

Натмег кормит меня кусочками пирога и целует мой язык, когда я облизываю вилку, а затем укутывает меня в плед, который якобы вовсе не приносил.

Клоув бережно вытирает меня тёплыми салфетками и приклеивает под кухонным островом игрушечные глазки, которые я не обнаружу ещё несколько месяцев.

Синнамон стирает муку с моих коленей, целует их с обратной стороны, затем мои губы и, наконец, основание ладони.

Мы сползаем на пол, превращаясь в кучу тел, укутанных пледами. Я посередине, потому что так сказала и потому что именно там моё место.

Шарф соскальзывает со стула и превращается в подушку под моей головой, потому что даже неодушевлённые предметы знают своё место.

— Скажите, — сонно и самодовольно бормочу я.

— Наша королева, — отвечают они, теперь уже тише.

— Вы мои, — произношу я с нежностью, в которой прячется жестокость. — А я ваша.

Они стонут так, словно я пронзила их чем-то сладким.

Чек печатает последнюю строчку, аккуратную и полную ликования:

Мы смеёмся, одуревшие от удовольствия и усталости. После сахарного подъёма нас накрывает сонливость. Вода помогает прийти в себя. Плед укрывает нас. Миксер, к счастью, молчит. Мы превращаемся в кучу тёплых зверушек, наше дыхание постепенно выравнивается, а сердца отбивают настоящую кухонную симфонию.

Долгое время никто из нас не шевелится.

Я закрываю глаза. Каждую мою ладонь сжимает чья-то рука, колено прижимается к бедру, крыло укрывает голени, в волосах застряли блёстки, икры перепачканы мукой. А на душе царит такой покой, что на вкус он напоминает восхитительный пирог, остывающий на подоконнике. И никто его не украдёт, потому что этот дом принадлежит демонам.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Город всё глубже погружается в октябрь. Окна светятся густым медовым светом. Листья кружатся, словно конфетти, которое прекрасно знает, в честь чего устроен праздник. Моя квартира пахнет сахаром, дымом и той самой корицей, чей вкус ощущаешь где-то за зубами. Чек на холодильнике тихонько гудит и сворачивается по краям, словно довольный кот. Стоит мне прикоснуться к нему, как термочернила вспыхивают.