Порок с ароматом тыквенных пряностей

Уютная осенняя повесть о демонах с обратным гаремом

Гвендолин Роуз

ВАЖНО

Перед вами любительский некоммерческий перевод, подготовленный исключительно для ознакомительного чтения. Все права на оригинальное произведение принадлежат его правообладателю. Мы не претендуем на авторство книги и не получаем никакой финансовой выгоды от публикации этого перевода. Полное или частичное копирование и распространение перевода без указания Telegram-канала «Адские строчки» запрещено.

Если вы представляете интересы правообладателя и считаете, что данный материал нарушает ваши права, свяжитесь с нами. После проверки обращения перевод будет удалён.

Весь набор артов по книге вы можете посмотреть по ссылке

Теперь у нас появилось приложение в Телеграме со всеми книгами канала, присоединяйтесь, не пожалеете @HellLinesBot

Весь набор артов по книге вы можете посмотреть по ссылке

Теперь у нас появилось приложение в Телеграме со всеми книгами канала и артами, присоединяйтесь, не пожалеете https://t.me/HellLinesBot

ПОСВЯЩЕНИЕ

Всем, кто хоть раз шептал: «Я бы душу продала за идеальный тыквенно-пряный латте», — и был готов зайти ради него чуть дальше, чем следовало.

Всем шлюшкам, помешанным на пряностях, и осенним извращенцам.

Всем, кто одинаково сильно жаждет уюта, хаоса и члена.

Всем ненормальным, кто слышит шёпот у самого уха, едва с дерева падает первый лист.

Всем добросердечным, измученным переизбытком впечатлений, эмоционально ранимым ведьмочкам, которые просто хотят, чтобы их заметили, полюбили и распахнули, словно тыкву под полной луной.

Вас не слишком много.

Вы — именно тот вкус, которого они так долго ждали.

Вы знаете, что натворили.

И демоны тоже.

Пусть ваш латте всегда остаётся горячим, ваши монстры — послушными, а оргазмы накрывают с такой силой, будто на вас наложили заклятие, уютно устроившись в любимых уггах.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Я бы душу продала за приличный латте, — шепчу я.

Я говорю это витрине с выпечкой, собственному отражению с усталыми глазами, тыквенным сконам с зигзагами глазури. Слова слетают с языка так же непринуждённо, как выплюнутая жвачка. Шутка, которую я повторяю каждый год ещё со времён колледжа. Просто очередная фразочка, брошенная в пустоту между унынием от буррито из микроволновки и сезонной депрессией.

Очередь в Starbucks напоминает траурную процессию вдов, оплакивающих свой серотонин и медленно ползущих к жидкой надежде в картонных кубках. Кофемашина издаёт предсмертный хрип, выплёвывая молочную пену под арию отчаяния. Пол липнет к подошвам от остатков карамели и призраков давно выпитых латте. Кто-то за моей спиной дышит так, будто проходит кастинг на роль демона сонного паралича. Люминесцентные лампы над головой гудят прямо у меня в черепе, заставляя глаза вибрировать.

Я поглубже закутываюсь в шарф — мой личный терапевтический буррито, в волокнах которого до сих пор прячется воздух прошлого октября. На моей толстовке красуется блестящая надпись BASIC WITCH¹ («ТИПИЧНАЯ ВЕДЬМА»). Я специально её надела.

Я пришла сюда не просто за утренней дозой бодрящего пойла. Я пришла совершить ритуал посвящения, который затронет самую душу. Это моё время года. Мой Супербоул². Мой маленький похотливый праздник урожая. Я хочу тыквенно-пряный латте, который не отдаёт искусственным мускатным орехом и просроченными кексами. Хочу его настолько сильно, что эта тяга уже смахивает на медицинский диагноз. Будто мне должны выписывать его по рецепту вместе с «Лексапро»³ и утяжелённым одеялом.

Витрина с выпечкой мерцает.

Реальность будто пропускает один кадр. Наверное, дело в освещении.

— Следующий, — зовёт бариста.

Я шаркаю к стойке, прижимая к себе сумку-шопер. Табличка за кассой обещает «Тыквенно-пряное блаженство» — довольно смелое заявление для сиропа из бутылки с дозатором.

— Что будете заказывать? — спрашивает бариста. На бейджике у него нарисована летучая мышь, но глаза такие же мёртвые, как у человека, которому в пять утра пришлось отмывать блевотину с кафеля.

— Большой тыквенно-пряный латте, — говорю я. — Очень горячий, на цельном молоке, со взбитыми сливками. Сделайте так, чтобы на вкус он был словно осень, которая жёстко меня трахает: грубо, грязно, с кучей корицы, а не как пук ароматической свечки.

Бариста смеётся. Я потуже затягиваю шарф и пытаюсь удержать мозги внутри черепа. Со мной всё нормально. Мне двадцать семь, и технически я вполне дееспособна.

Я пишу рекламные тексты для Witchlight Wick Co., а это значит, что мне платят за то, чтобы я сочиняла всякую чушь, выставляя соевый воск так, будто он мечтает выебать твою душу без презерватива. Дымный кедр тебя соблазнит. Полуночная орхидея запустит пальцы в твои воспоминания.

Работа эта позволяет платить за квартиру, а не тешить самолюбие. Так что иногда я вполне могу побаловать себя кофе из кофейни.

Я прикладываю карту. Касса выплёвывает чек. Не глядя, запихиваю его в карман толстовки.

В кафе пахнет жжёным сахаром и мокрыми зонтами.

Во рту привкус утреннего несвежего дыхания и надежды. Я забиваюсь в уголок у стойки выдачи и ставлю сумку между ног, словно хрупкого питомца, которого ни за что не хочу потерять.

Пар визжит. Молочная пена закручивается водоворотом. Кто-то гремит металлом. Моё имя безжалостно коверкают. Хейзел, всего-то шесть букв, превращается в «Хасл». Я подхожу к стойке.

Меня ждёт стаканчик с щедрой шапкой взбитых сливок и полосатой бумажной трубочкой. Выглядит как картинка из Pinterest — как попытка убедить меня, что всё прекрасно, хотя это нихрена не так.

Я обхватываю стаканчик ладонями. Кожу обдаёт жаром.

На поверхности латте расцветает невозможный узор. Не привычное сердечко. Не листочек. Что-то похожее на цветок, если бы цветы получали дипломы по жуткой потусторонней математике. Линии пересекаются и переплетаются с точностью хирургических швов. Коричная пудра оседает вдоль узора. Рисунок один раз пульсирует. Едва заметно. Но так же очевидно, как вопль.

— Эй, — шепчу я своему напитку. — А ну, блядь, полегче.

Взбитые сливки вспыхивают.

Крошечный язычок пламени облизывает верхушку сливочной спирали. Никто не кричит. Спринклеры не срабатывают. Огонёк разгорается ярче, а затем вытягивается в тонкое пламя свечи, которое и не думает скромничать. Коричный дымок поднимается прямо мне в лицо и обжигает язык, словно удар током. На вкус он как раскалённый докрасна жар и сахарный пепел.

Глаза слезятся. Стаканчик вибрирует в руках и жужжит так, будто я держу секс-игрушку, накачанную кофеином.

Бариста косится на меня, выдающегося поджигателя латте.

— Всё нормально?

— Ага, — отвечаю я подозрительно ровным, насквозь фальшивым голосом. — Просто праздничное настроение.

Пламя опускается всё ниже, целуя взбитые сливки, пока те не оседают, а затем мерцает в последний раз и гаснет. На поверхности остаётся уже не рисунок на кофе, а сигил — тёмный, словно чернила, с геометрией слишком безупречной для молочной пены. Сатанинская каллиграфия, выведенная корицей. Это символ, и хотя я не умею его читать, мои кости прекрасно понимают, что он означает.

Сердце колотится так сильно, что стук отдаётся в зубах, словно барабанная дробь по эмали. И меня бесит, что мне это нравится.

Я подношу трубочку ко рту и делаю глоток. Потому что оптимизм — мой самый нездоровый фетиш, и, судя по всему, ради него я готова высосать даже проклятую пену. Ну и потому, что мне просто хочется нормального тыквенно-пряного латте.