Джинджер делает классические треугольные глаза и мягко очерченный рот. И каким-то образом эта рожица оказывается самой сексуальной за весь день, потому что её вырезал он.

Синнамон вырезает широкую ухмылку с множеством маленьких острых зубов и подносит зажжённый фонарь к моему лицу, словно хочет сфотографировать нас — двух любителей одинаковых неприятностей.

— Фотографируемся! — объявляет Клоув, уже держа мой телефон.

Он делает снимок, на котором я стою между ними: щёки розовые от прохладного воздуха и грехов, угги в пыли, шарф немного сбился набок, а в руках тыква.

Я выгляжу как женщина, которая знает, что позже её будут боготворить. Как ходячая проблема и одновременно её решение. Я устанавливаю фотографию на экран блокировки и категорически отказываюсь чувствовать себя из-за этого дурочкой.

Мы встаём в очередь на прогулку в повозке с сеном, потому что я сказала, что хочу прокатиться. Джинджер пристраивается с одной стороны, Синнамон — с другой, Натмег согревает мне спину своим теплом, а Клоув шепчет на ухо о кукурузном лабиринте и противозаконных вещах, которыми можно заниматься там, где стебли вырастают достаточно высокими.

Повозка дёргается, и я невольно прижимаюсь сразу ко всем четверым. Мягкое столкновение, из-за которого никто из них не заставляет меня чувствовать себя неловко. Солнце опускается над полем, разливая густой, словно сироп, золотистый свет, а гирлянды вдоль амбара начинают подмигивать огоньками, будто звёзды, купившие билеты на наше представление.

Пугало возле дверей амбара наблюдает за нами широко распахнутыми глазами-пуговицами, в которых каким-то образом читается всезнающее выражение. Это Клоув постарался. Пугало никому ничего не расскажет, но при этом непременно выдаст нас каждому, кто умеет читать на языке самодовольства.

Я прячу лицо в шарф и смеюсь до тех пор, пока напряжение в груди окончательно не отпускает.

По дороге к выходу мы проходим мимо фермерского магазинчика.

— Никаких преступлений, — предупреждаю я Клоува. Он отдаёт честь, а затем приклеивает игрушечные глазки к банке яблочного повидла. Настолько незаметно и изящно, что это уже можно считать искусством.

Джинджер покупает мне маленький нож для чистки фруктов с выгравированным на рукоятке кленовым листом. Он держит его так, словно вручает мне корону, и очень осторожно произносит:

— Для яблок. — В его голосе звучат нежность, предостережение, разрешение и любовь.

Я убираю нож в сумку и целую его в челюсть, туда, где на неё падает тень от шарфа.

Он закрывает глаза и на целых три секунды позволяет миру быть к нему добрым. Личный рекорд.

Возле машины Синнамон перехватывает меня, прижимает к дверце и целует так медленно, что даже закат над городом, кажется, берёт с нас пример. На вкус он словно сахар и сено, словно огонь, счастливый оттого, что наконец нашёл свой камин.

Натмег прячет мне в карман пончик на потом и подмигивает, глядя на образовавшуюся выпуклость.

Клоув приклеивает наклейку на тыкву, которую я несу с собой. На ней блёстками выведено: «ТОЛЬКО ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ».

Джинджер пристёгивает мой ремень безопасности. Его руки уже знают карту моего тела так хорошо, словно выучили наизусть все пути к отступлению.

— Домой. Потом отдыхать, — произносит он с той непререкаемой властностью, которой мне нравится подчиняться.

Когда мы отъезжаем, чек теплеет. На нём аккуратными завитками разворачивается новый текст, одновременно самодовольный и заботливо-предупредительный.

Не припомню, чтобы я отмечала этот пункт. А миксера рядом нет, чтобы на меня настучать.

Телефон вибрирует. Клоув прислал адрес вечеринки и фотографию вампирского плаща, на котором до сих пор болтается ценник.

Синнамон отправляет эмодзи пожарного.

Натмег присылает фотографию простыни.

Джинджер отправляет фотографию чёрной рубашки на пуговицах и вопросительный знак. И это самое возбуждающее сообщение с сексуальным подтекстом, какое я когда-либо получала.

— Приличный день, — говорю я автомобильному окну, своему шарфу и лежащей у меня на коленях тыкве с наклейкой «ТОЛЬКО ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ». — Совершенно обычный.

Четверо демонов смеются, словно грешники, только что купившие церковь.

Небо сияет чуть дольше, чем положено. Осень слушается меня, словно очень хороший мальчик.

Переведено для канала Адские строчки. Больше артов и книг по ссылке.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Я собираюсь на вечеринку так, словно готовлюсь к войне, вооружившись блёстками. Чёрное платье, которое ведёт себя как воплощённый грех, замаскированный под ведьминский наряд. Полупрозрачные чёрные колготки. Угги — из принципа, потому что, если кто-нибудь попытается их с меня снять, пусть договаривается с моим чеком. Крашу губы в корично-красный цвет и кладу в сумочку бальзам для губ, потому что у меня есть цели и я не забываю об увлажнении. Завершаю образ чёрной ведьминской шляпой с зелёной пряжкой, потому что эстетика имеет значение.

Чек выглядывает из моего клатча, словно самодовольный священник.

Клоув присылает адрес старого викторианского особняка, в котором каждый год устраивают вечеринку на Хэллоуин с тематическими алкогольными желейными шотами и соседями, которые три года подряд строчат жалобы. Добавляет: «Атмосфера: шлюховатая и с привидениями». Затем присылает селфи с крыльца. На нём вампирский плащ, клыки из магазина дешёвых товаров и блёстки, похожие на иней. Подпись гласит: «Сначала укуси меня, я нежный».

Я хочу его укусить. И хочу, чтобы он укусил меня.

Ночной воздух на вкус словно засахаренные яблоки, обмакнутые в обморожение и поджог. Восхитительно.

Мне кажется, я могла бы откусить кусок луны и выйти победительницей.

Когда я приезжаю, дом содрогается от басов и работы дым-машины, которая явно занимает профессорскую должность в Королевской академии драматических излишеств. Повсюду висит паутина. В кресле развалился скелет с красным пластиковым стаканчиком и отрешённым взглядом человека, повидавшего слишком многое. Выглядит так, словно его до сих пор преследуют воспоминания обо всех неудачных минетах 1786 года.

Гостиная представляет собой хаос из пайеток и искусственной крови. На кухонной стойке стоит холодильник для напитков в виде котла, а рядом — миска с конфетами, на которой почерком Клоува выведено: «НЕ ДЛЯ ДЕТЕЙ».

Я беру одну конфету и отправляю в рот. На вкус она словно жгучая коричная карамель, которая сначала станцевала медленный танец с водкой, затем трахнула афродизиак прямо на полу и кончила мне в кровь. Мои бёдра проводят голосование. Единогласное и категорическое «да».

Синнамон подкрадывается ко мне с таким видом, словно поставил перед собой личную цель нарушить все правила пожарной безопасности и окончательно разрушить мою моральную устойчивость. Голый торс, подтяжки, облегающие тело с хваткой самого греха, брюки, сидящие настолько низко, что это уже звучит как обещание. От него пахнет жаром и погибелью. В руке он держит игрушечный топор размером с очень дурное решение. Его ухмылка напоминает грех, который он намерен совершать медленно, с удовольствием и непременно пуская в ход зубы.

На плечи Натмега наброшена белая простыня, превращённая в импровизированную тогу, а золотая цепочка ярко выделяется на коже. Он снимает с одного из своих рогов лавровый венок из лент, водружает его поверх моей шляпы, прежде чем я успеваю возразить, и целует меня в щёку, словно даёт торжественную клятву.

Джинджер в чёрной рубашке с закатанными рукавами — зрелище, которое следовало бы запретить законом. Верхняя пуговица расстёгнута. Линия его горла одновременно манит и угрожает.

Я хочу облизать его, впиться зубами в кожу и заявить права на то, что принадлежит мне.

Он держит стакан воды так, словно это священная реликвия, которую позже намерен поднести к моим губам.

Клоув появляется в вихре блёсток и театрального пафоса. Сначала возникает улыбка с кривоватыми клыками. Когда он окончательно обретает плоть, его плащ взметается так, словно Клоув проходит прослушивание на роль хаотичного бисексуального наследника Дракулы. Его радость — настоящий рейв. Само его существование — вызов.