Джинджер берёт моё запястье обеими руками и подстраивает дыхание под моё. Он хвалит меня голосом, от которого корона на голове кажется тяжелее.

— Умница, — произносит он тихо и настойчиво. — Вот ты где. Ещё сильнее. Да. Именно так. Ты просишь — мы даём. Оставайся там, где тебе хорошо. Направляй нас туда, где хочешь большего.

Чек у моего бедра тихонько гудит и нагревается.

Я один раз нажимаю на пункт «ОРГАЗМЫ (МОИ)» и чувствую, как жар скользит вверх по позвоночнику. Но сдерживаю его, потому что я жестокая королева. И жадная. Пальцами поворачиваю лицо Синнамона и прерываю поцелуй ровно настолько, чтобы заговорить.

— Меняемся, — приказываю я. — Клоув, мои губы. Натмег, продолжай рукой в том же ритме. Синнамон, оставь метку там, где её не скроет корона. Джинджер, шепчи мне на ухо.

Они повинуются без малейшего промедления.

Клоув поднимается ко мне и целует, осыпая меня блёстками и восторгом.

Натмег медленно вводит в меня пальцы, сгибает их, замирает и сохраняет именно такое давление, пока мои бёдра не сжимаются вокруг его предплечья.

Синнамон наклоняется, обхватывает губами округлость моей груди и кусает. На коже расцветает метка — такая, которую я смогу выставить напоказ или спрятать, но никогда не забуду.

Губы Джинджера находят моё ухо, и он изливает в него сладость, от которой почти больно.

— Посмотри, что ты с нами делаешь, — тихо произносит он. — Посмотри, как мы ради этого живём. Посмотри, как ты берёшь то, о чём просишь, и делаешь этот мир лучше.

Я смеюсь на судорожном вдохе, и смех звучит как стон, в который облеклась сама правда.

Стёкла окна запотевают по углам. Корона из взбитых сливок оседает и сползает, сладкая холодная капля стекает по виску. Я ловлю её пальцем. Клоув слизывает сливки с таким звуком, что миксер на столешнице вздрагивает.

— Ещё, — нетерпеливо приказываю я. — Быстрее. Синнамон, снова ко мне. Клоув, вниз. Натмег, корми меня между движениями. Джинджер, скажи «моя».

Джинджер даже не спрашивает почему. Он произносит это, прижавшись губами к моему пульсирующему запястью, словно ставит клеймо, не обжигая кожу.

— Моя.

Повторяет ещё раз, ниже и более хрипло:

— Моя.

А в третий раз произносит так, словно даёт обещание, которое намерен сдержать, и одновременно просит прощения.

— Моя.

Я снова нажимаю на пункт «ОРГАЗМЫ (МОИ)», потому что хочу получить сразу целую пригоршню. Сначала удовольствие прорывается яркими искрами, а затем накатывает низкой, перекатывающейся волной, которая снова и снова подхватывает меня. Такой оргазм похож на перемену погоды, которую замечает весь город.

Они поддерживают меня, пока волна не схлынет. Синнамон — губами и ругательством, выдохнутым прямо в мою киску. Клоув — нелепыми похвалами, которые шепчет у моего бедра. Натмег — уверенными движениями пальцев и нежными поцелуями в колено. Джинджер — дыханием и голосом, одновременно удерживая меня на земле и вознося к небесам.

— Ещё, — произношу я, едва сумев перевести дыхание, и я настолько ужасна, что действительно этого хочу. — Но теперь слушайте внимательно.

Я добавляю в голос сахара, пряча под ним ножи.

— Никто другой не прикоснётся ко мне, если на нём нет моего ошейника. Никто другой не станет за мной ухаживать, если я сама этого не захочу. Я не товар на экспорт. Не декорация для красивых фотографий. Я — погода в этом доме и в ваших домах. Вы стоите передо мной на коленях, потому что сами этого хотите, а не потому, что мне нравится ломать вас ради развлечения. Вы сами ломаетесь ради меня. И вам это нравится.

— Да, моя королева, — отвечают они хором, измученные и полные обожания.

— Когда я разрешу вам кончить, скажете спасибо, — приказываю я, и то, как они вздрагивают, подсказывает мне, что следующая минута доставит мне неприлично много удовольствия.

Я указываю пальцем.

— Синнамон. Сейчас.

Он содрогается, прижавшись лбом к моему бедру, и повинуется, словно мужчина, который обожает правила, когда они имеют мой вкус.

— Клоув. Смотри мне в лицо, пока кончаешь.

Он жалобно скулит, но выполняет приказ. Его глаза огромные, влажные, до смешного прекрасные.

— Натмег. Медленно. Растяни удовольствие.

Он ухмыляется, совершенно измученный, но терпеливый.

— Джинджер. Попроси.

— Пожалуйста, — хрипло произносит он. — Пожалуйста, позволь мне.

— Да, — разрешаю я, и он кончает, закусив губу. Ошейник поблёскивает в свете ламп, а глаза остаются открытыми, чтобы я могла видеть, как отчаянно он старается быть для меня хорошим мальчиком, даже когда окончательно теряет контроль.

Остальные следуют за ним с той задержкой, которую я приказала соблюдать. Их голоса накладываются друг на друга, сливаясь в нежный хор: «Спасибо, спасибо, спасибо». От этого моя корона снова съезжает набок, а смех превращается в довольный, жадный звук, от привычки издавать который я совершенно не собираюсь избавляться.

Я вся липкая от сливок, слюны и тех самых правильных слёз, что собрались в уголках глаз. Мои мальчики прекрасные и совершенно измученные лежат у моих ног. На их горле темнеют ошейники, губы припухли, а блёстки рассыпаны повсюду.

Джинджер вкладывает мне в руку бутылку воды и наблюдает, как я пью, шёпотом считая мои глотки.

Натмег кормит меня остатками пирога и улыбается, когда я отбираю у него вилку и в ответ угощаю его.

Клоув бережно вытирает меня тёплыми салфетками и целует внутреннюю сторону запястья, словно заново обводит чернилами строку о согласии.

Синнамон проводит пальцами по моей короне, слизывает сливки с большого пальца и медленно, благодарно прижимается губами к моим. В этом поцелуе — зубы и бесконечное «спасибо».

Мы стаскиваем плед со стула и валимся на кухонный пол, раскинув руки и ноги, словно лучи звезды, в центре которой нахожусь я.

Коричный трон прислонён к кухонному острову. Когда включается обогреватель, чековая бумага тихонько шелестит. Мой шарф превращается в подушку.

Их ошейники поскрипывают, когда они устраивают головы у меня на бёдрах, животе и плече. Этот звук утоляет во мне какой-то первобытный голод, который прежде никто не пытался насытить.

Чек нагревается в последний раз и печатает праздничными завитками:

За окном небо прислушивается. Поднимается ветер, пахнущий опавшими листьями и горячим сахаром. Город выдыхает. Людям на автобусных остановках вдруг становится легче дышать, хотя никто из них не понимает почему. Где-то пугало склоняет голову набок и расплывается в ухмылке.

Синнамон поднимает на меня глаза, устроившись у моего бедра. В его взгляде тлеют угольки, но светятся они нежностью.

— Скажи это, — произносит он с гордостью.

Я вскидываю подбородок. Короны на голове уже нет, но её тяжесть осталась. Мой голос не дрожит.

— Я говорю: «Моё», — объявляю я своему Двору, своей кухне, своему городу и времени года, которое пришло, когда я позвала, и осталось, когда я сделала свой выбор. — И даже ад становится слаще по моему вкусу.

ОБ АВТОРЕ

Гвендолин Роуз признаёт, что с ней не всё в порядке. Но, чёрт возьми, кто вообще хочет быть нормальным? Возможно, всему виной постоянная диета из сказок, щедро приправленных ужасами. А может, печенье с кремовой начинкой и недиагностированный аутизм.

Как бы там ни было, она всегда болела за злодеев, сомневалась в счастливых концовках и недоумевала, с какого чёрта принцессе вообще соглашаться на какого-нибудь принца.

Теперь она пишет эмоционально обнажённые, уморительно безбашенные любовные истории для тех, кто прекрасно сломлен, кто постоянно страдает от сенсорной перегрузки, для нейроотличных, для тех, кто сумел выжить, кто чувствует слишком сильно, а любит ещё сильнее.

Аутизм, комплексное посттравматическое стрессовое расстройство и столько редких заболеваний, что хватило бы заполнить целую карточку бинго, диагностировали у неё уже во взрослом возрасте. Теперь она направляет весь этот хаос в создание персонажей, которые отчаянно жаждут близости, но понятия не имеют, как выстраивать отношения «правильно».