Он прекрасен, как готический собор: изящные линии, величие и скорбь, озарённые лунным светом. Тёмная рубашка с закатанными рукавами, шея, в которую мне до безумия хочется впиться зубами. В его глазах серебрится раскаяние, хотя прощения он ещё не заслужил. Крылья покрыты шрамами, их края пылают, а перья не отражают свет, а поглощают его.

— Хейзел, — произносит он тихо и осторожно. — Тебе не стоило соглашаться. Но я рад, что ты согласилась.

Не успеваю я придумать остроумный ответ, как откуда-то со стороны мусорного контейнера доносится ленивый зевок, словно там развалился на солнышке кот. На стопке пластиковых ящиков из-под молока появляется мужчина, устроившийся на них, будто на шезлонге. Спортивные штаны неприлично низко сидят на бёдрах, а рельеф его груди словно специально создан для того, чтобы по нему водили языком. Гладкие, вызывающе непристойные рога закручиваются спиралями, а по ним ползут живые татуировки.

Он сладко потягивается во весь рост и подмигивает мне — совершенно бесстыдно, но так приветливо, будто мы старые знакомые.

— На вкус ты как сон и мёд, — мурлычет он таким голосом, которому самое место в спальне. — Я Натмег. И я собираюсь сделать так, чтобы ты разучилась отвечать на рабочие письма.

Что-то дёргает меня за шарф. Я опускаю взгляд. Из шерстяных складок выглядывает трёхцветная конфетка в форме кукурузного зёрнышка. Я вытаскиваю её. На ней маркером нарисована крошечная рожица. И она подмигивает.

Поднимаю голову и вижу парня с лисьей ухмылкой, волосами, припорошенными блёстками, и глазами, обещающими одновременно шалости и полную катастрофу. Он балансирует на пожарной лестнице так непринуждённо, словно законы физики готовы прогнуться под одну его ухмылку. Одна нога беззаботно болтается в воздухе, тело стройное, жилистое и явно созданное для сомнительных затей.

Он указывает на мою грудь, озорно сверкая глазами.

— Клоув, — представляется он. — Ты кое-что уронила.

Я опускаю взгляд. На толстовке, прямо поверх обеих сисек, красуются игрушечные глазки. Ну конечно. Клоув приделал моим сиськам глаза.

Смех Синнамона обжигает воздух. Джинджер со вздохом прижимает тяжёлые крылья к кирпичной стене. Натмег так выставил бедро, словно это трон, предназначенный как раз для моей задницы. Клоув возникает ближе, осыпая всё вокруг дождём из греховных конфетти.

Переулок сжимается, обволакивая, словно тесная глотка. И каждая клеточка моего тела понимает: я добыча, которую хищники обожают настолько, что собираются поклоняться ей, пуская в ход зубы.

— Поцелуй в переулке? — интересуется Натмег.

Я достаю чек. Галочка по-прежнему стоит на месте.

— Со всеми вами?

Клоув наполовину исчезает. Только его ухмылка продолжает приближаться.

— Хочешь нас всех?

— Я… разве это не часть вашей затеи с погодой? — кое-как выдавливаю я.

Клоув появляется снова, наклоняется ко мне и облизывает шею.

— Мне пора, — объявляю я то ли кому-то одному, то ли всем сразу. Звучит так, будто ложь нарядилась в правду и надеется, что никто не заметит. Я крепче сжимаю стаканчик с латте. — У меня работа. Свечи сами себя не продадут с помощью сексуальных намёков.

— Давай поможем, — предлагает Клоув. Он исчезает на полуслове и тут же возникает у другого моего плеча. Его тёплое дыхание щекочет ухо, словно в нём растворены блёстки. — Мы отлично умеем писать рекламные тексты.

Натмег довольно мычит.

— А ещё лучше умеем заставлять тебя забыть слово «нет».

Губы Джинджера сжимаются в строгую линию. Он так отчаянно держит себя в руках, что хочется заставить его потерять контроль.

— Мы будем делать только то, чего захочешь ты.

Синнамон внимательно смотрит мне в лицо. От его прежней самоуверенности не остаётся и следа, теперь всё его внимание сосредоточено на мне. До неприличия приятно, когда четыре совершенно разных воплощения неприятностей настолько серьёзно относятся к твоим желаниям. Чек приятно жжёт ладонь, словно клеймо, которое ещё даже не успели поставить.

— Завтра, — говорю я. Сама не понимаю, почему. Хотя нет, прекрасно понимаю. Потому что хочу пережить сегодняшний вечер. Потому что завтра хочу позволить себе быть жадной. — Сегодня я… подумаю. А завтра можете предъявить свои самые убедительные аргументы.

Улыбка Синнамона становится хищной и ослепительной.

— Уж я тебя могу убедить.

Джинджер склоняет голову.

— А я позабочусь, чтобы всё было безопасно.

Натмег закрывает глаза, уже наполовину погрузившись в сон. Его губы порочно припухли.

— А я сделаю всё максимально грязным.

Клоув свешивается вниз головой с перекладины пожарной лестницы, зацепившись за неё коленями. Его волосы задевают моё плечо, пока он ухмыляется мне снизу вверх.

— А я сделаю так, чтобы было весело.

Ветер пробегает по переулку, словно проводит по нему холодным пальцем. Шарф согревает шею, обещая уют, в который можно укутаться и пережить всё, что меня ждёт.

Я не говорю ни «да», ни «нет». Просто подношу трубочку к губам и отпиваю латте.

Символ на пенке вспыхивает один раз, словно довольно кивает.

Значит, завтра.

Я разворачиваюсь и ухожу. Переулок словно выдыхает. Мир вокруг меня снова становится привычным. Даже не оглядываясь, я чувствую их за спиной — четыре совершенно разных вида внимания, которые переплетаются в воздухе и неизменно тянутся ко мне, словно стрелка компаса к северу.

В кармане на чеке появляется новая строчка. Я достаю его и читаю на ходу.

Рядом со словами «Завтра, 9:00, кухня» в маленьком квадратике появляется галочка корично-красного цвета.

Я этот квадратик не добавляла.

— Ну конечно, — говорю я улице, небу и всему этому абсурду, в который превратилась моя жизнь, и начинаю смеяться. Ничего не могу с собой поделать. Смех вырывается дикий, безудержный и счастливый.

Женщина в огромной шляпе улыбается мне в ответ, словно всё понимает. Может, так и есть. Может, весь город только и ждал, когда я наконец начну достаточно развратничать, чтобы исправить погоду.

Я снова отпиваю латте. Напиток словно поёт, стекая по горлу. И этот день на вкус принадлежит только мне.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Когда я просыпаюсь, в квартире уже слишком жарко. Осеннее солнце протянуло по деревянному полу золотистую полосу. Края чека на прикроватной тумбочке загибаются, словно он живой, но немного этого стесняется. По идее, я должна быть в ужасе.

Но нет. Я голодна.

На чеке появился новый текст, аккуратный, как записка от соседа по квартире, который предпочитает выражать недовольство пассивной агрессией.

Я лежу и пялюсь на чек, словно это гороскоп, который наконец-то разобрался в моей личной жизни. Удобная одежда — значит, угги и свитер. И обязательно шарф, потому что именно он превращает меня из оголённого нерва в подобие нормального человека. Я натягиваю легинсы и удлинённый бюстгальтер, словно облачаюсь в доспехи, а сверху — огромный свитер, из-за которого мои ключицы выглядят как откровенное приглашение. Убеждаю себя, что наряжаюсь вовсе не ради кого-то.

Вру, конечно. И меня бесит, насколько мне это нравится.

Сначала кофе.

Я плетусь на кухню, где шкафчик с кружками встречает меня настоящим памятником дурному вкусу. «Живи. Смейся. Пей латте». «Ведьма, ну пожалуйста». Ещё одна кружка со сколом, похожим на след от вампирского укуса. Я тянусь к кружке «Живи. Смейся. Пей латте», потому что заслуживаю издевательств даже со стороны собственной посуды.

Кружка оказывается тёплой ещё до того, как я успеваю что-нибудь в неё налить.

Я делаю вид, что не заметила.