— Совсем немного, — отвечает он, подставляя лицо солнцу, будто оно принадлежит ему. — Мы поддерживаем равновесие. Это было прописано в договоре. Ураганы, налетающие один за другим. Внезапные волны невыносимой жары. Если попросишь, мы можем сгладить всё, что причиняет неудобства. Погода будет такой, какая тебе нужна.

— А что получаете вы? — Я знаю ответ, но хочу услышать его от него самого.

Его улыбка становится хищной.

— Мы насыщаемся.

— Чем именно? — спрашиваю я, хотя уже чувствую ответ каждой клеточкой тела.

Он снова смотрит на мой рот с благоговением истинного грешника.

— Удовольствие даёт нам силу. Твоё согласие усиливает её. А больше всего силы мы получаем, когда тебе действительно нравится происходящее. Поэтому мы здесь — чтобы тебе понравилось.

— То есть ты хочешь сказать, что я могу остановить изменение климата, если меня хорошенько оттрахают? — уточняю я. Возможно, это не самое справедливое обобщение, но звучит весьма заманчиво.

— Смелое предположение, что трахать будут именно тебя, — непринуждённо замечает он. — Но да. В пределах нашей юрисдикции. У погоды тоже есть настроение, и она к тебе прислушивается. Мы можем помочь ей лучше тебя услышать.

Мы проходим мимо тыкв, выставленных у продуктового магазина. Маленькие пузатые ведьмочки среди овощей — полосатые, пупырчатые, каждая со своим характером. Одна из них подмигивает.

Я решаю сделать вид, что ничего не заметила. Отпиваю латте. Корица снова разливается по телу — сладкая, тягучая, обжигающе яркая.

— Скажи мне своё настоящее имя, — прошу я. — А не псевдоним из набора специй, — добавляю, потому что, если он заявит, будто «Синнамон» написано у него в свидетельстве о рождении, я просто шагну под машину.

Он задумывается.

— Ты не сможешь его произнести, — наконец отвечает он. — Синнамон вполне подойдёт.

— А ты чертовски самоуверенный, Синнамон.

— А вот в тебе я уверен ещё больше, — произносит он так, что это звучит одновременно обещанием и угрозой. — Ты либо сбежишь, либо вскарабкаешься на меня. Меня устроит любой вариант, маленькая латте.

Мы сворачиваем за угол в узкий переулок, ведущий к боковой двери кафе. Кирпичные стены покрыты влагой от дождя, который ещё даже не начался. Плакат с рекламой жуткого аттракциона — поездки на телеге с сеном — отклеивается от стены, но тут же прилипает обратно, заметив, что я смотрю.

Хотелось бы, чтобы это казалось мне странным. И чтобы сама идея прокатиться на такой телеге уже не приводила меня в восторг.

— Прежде чем мы поцелуемся, — начинаю я, — мне нужно кое-что выяснить. Есть какие-нибудь правила, кроме этих квадратиков? Какие-нибудь… обязательства?

Он останавливается под металлической пожарной лестницей, которая тянется вверх по зданию, словно позвоночник. Прислоняется плечом к кирпичной стене. В полумраке переулка он кажется ещё выше. Его глаза темнеют.

— Мы ухаживаем, — говорит он. — А не берём в плен. Здесь всё крутится вокруг тебя. Ты говоришь, чего хочешь. Скажешь «стоп» — мы остановимся. Попросишь остаться — останемся. Мы не собираемся затягивать тебя в пучину. Латте был не розыгрышем, Хейзел. Он был ответом на твоё желание.

— Расскажи мне об остальных, — прошу я. — Кто был тот шутник с глазками?

— Клоув, — отвечает он. — Настоящее ходячее бедствие, но сердце у него доброе. Если позволишь, облепит тебя волшебными наклейками. Лучше не позволяй. Разве что обожаешь игры с поиском спрятанных предметов. А Джинджер…

Он поднимает взгляд, чуть прикрыв глаза. В голосе слышатся нежность и боль.

— Джинджер — бывший ангел. До сих пор ведёт себя так, будто небеса примут его обратно, если он будет правильно держать крылья. Не примут. Он попытается защитить тебя от нас, но ничего у него не выйдет. А ещё стоит тебе позвать его, и он падёт к твоим ногам. Так что не зови его бездумно.

— А Натмег? — допытываюсь я.

— Инкуб. Назови его хорошим мальчиком, и он просто растает. — Синнамон смеётся. — Хотя ничего хорошего в нём нет. Так что лучше не поощряй.

Я делаю большой глоток латте. Не помогает. Сердце уже отбивает один ритм с чеком у меня в кармане. Оба до неприличия горячие и полны предвкушения. Даже притворяться, будто сумею просто взять и оборвать всё это, бесполезно.

Я могла бы соврать. Могла бы вернуться домой, забраться под флисовый плед, писать про «Оргазм ведьмы» и делать вид, будто оргазмы интересуют меня исключительно в рамках рекламного текста. Могла бы. Но не стану.

— Ладно, — произношу я, и это слово звучит, словно щелчок отпирающегося замка. — Один поцелуй. По моим правилам. Руки ниже шеи не опускать. И стаканчик остаётся у меня.

От прикосновения тонкой, словно латекс, магии волоски на моих руках встают дыбом, будто сотни крошечных ладошек тянутся ко мне в предвкушении.

Синнамон приближается. Пока не прикасается. Просто ждёт, замерев в каком-то вдохе от меня, словно мой рот — церковь, а он достаточно воспитан, чтобы снять шляпу перед входом. От его сдержанности меня бросает в жар. Аромат корицы становится насыщеннее, приобретая обжигающую сладость леденцов.

Я чуть приподнимаю подбородок. Почти незаметное приглашение. Вот только желание, стоящее за ним, совсем не маленькое.

Шум улицы проникает в переулок, но здесь звучит приглушённо, словно зрители затихли в ожидании представления. Я каким-то образом угодила в эротический сон и оказалась той идиоткой, которая запретила трогать себя ниже шеи, хотя уже мечтает почувствовать его зубы на своих сосках.

Он обхватывает ладонью мою челюсть. Его рука горячая, словно нагретая солнцем. Он замирает, вглядываясь мне в глаза. И не двигается, пока я сама не прижимаюсь щекой к его ладони. Каждая косточка в моём теле кричит «да». Вселенная дышит со мной в унисон. Чек прожигает джинсовую ткань. Галочка в квадратике остаётся на месте.

Его губы накрывают мои, и всё, что произошло за сегодняшний день, мгновенно теряет значение.

Вкус дыма, сахара и жара. Никакой нежности. Он целует так, словно прекрасно знает, на что способен, и намерен сделать этот приём моим любимым.

Моя спина упирается в кирпичную стену. Я привстаю на цыпочки, потому что мне отчаянно хочется ещё целоваться.

Из его груди вырывается низкий, благодарный звук, похожий на протяжное «да», обёрнутое в бархат. Он просовывает палочку корицы между нашими губами, и я смеюсь прямо во время поцелуя, потому что происходящее настолько нелепо, а я настолько возбуждена, что даже идиотизм превращается в искусство. Он прикусывает палочку, ломает её, а затем захватывает зубами мою нижнюю губу и оттягивает. Его глаза широко раскрыты. На губе выступает крошечная капелька крови.

— Пожалуйста, — слышу я собственный голос, хриплый и совершенно лишённый смущения. В конце концов, для слов у нас тоже предусмотрен отдельный квадратик, и я намерена этим пользоваться. — Сделай так ещё раз.

На этот раз он целует меня жёстче. Язык, напор, нежное посасывание — и перед глазами вспыхивает ослепительная белизна. Но латте я не проливаю. Ни за что. Он одобрительно мычит, словно я только что выдержала какое-то испытание.

Когда он наконец отрывается от моих губ, ноги предательски дрожат, а мозги превратились в осенний суп. Тыквенные специи и полное моральное падение. Подавать горячим. Он по-прежнему держит ладонь на моей челюсти, словно напоминает, где у меня вообще находится лицо. Затем двумя пальцами постукивает по карману.

Чек шуршит.

— Скажи «декаф», если тебе понадобится передышка. Скажи «пенка», если захочешь, чтобы я сбавил темп. Тебе не нужно пытаться быть хорошей для меня, Хейзел. Просто будь собой.

— Ненавижу, что ты мне нравишься, — признаюсь я. — Ты как ходячая плохая идея в кожаной куртке.

— Ты ещё не познакомилась со всеми моими сторонами, — сухо замечает он.

Вход в переулок накрывает огромная бесшумная тень. Воздух меняется. К коричному жару примешивается холодок. Из тени выходит мужчина, словно только что развернул сложенные крылья самого неба.