В конце концов мир вспоминает, что время вообще-то существует. Мы слезаем со столешницы по очереди, потому что после секса никто из нас не доверяет гравитации. Уборку мы превращаем в коллективное священнодействие.

Миксер отключают от розетки и отчитывают. Баллончик со взбитыми сливками возвращают на дверцу холодильника и сообщают, что его любят. Это полное безумие, но оно работает. Мы вытираем муку, складываем посуду в раковину и выбрасываем чайные пакетики.

Свеча в последний раз вспыхивает — благопристойно и самодовольно, — а затем её пламя замирает. Чек остывает.

Я засовываю его между страницами своей служебной записки об «Оргазме ведьмы» и делаю вид, будто я совершенно нормальный человек, вполне способный после всего произошедшего спокойно разбирать рабочую почту.

Но это не так. Я одурманена сладостью, совершенно удовлетворена и чувствую ту приятную усталость, от которой ничего не болит.

— Поспи, — произносит Натмег голосом, похожим на колыбельную, которая прекрасно знает, как добиться своего.

— Сначала вода, — добавляет Джинджер, потому что порядок важен, и он каждый раз будет заботливо следить, чтобы я его соблюдала.

— А потом, — весело встревает Клоув со стороны плиты, уже устраивая новый беспорядок под предлогом уборки. Он размахивает лопаткой. — Подготовка к вечеринке на Хэллоуин. Нам нужны костюмы, которые так и провоцируют на дурные решения.

Синнамон наклоняется ко мне и в последний раз кладёт ладонь на моё горло. В этом прикосновении читается: «Мне нравится каждая твоя черта, и я намерен продолжать тебя изучать». Он медленно целует меня, и в его поцелуе чувствуются корица и обещания.

— Ты молодец, — говорит он, и тихая гордость в его голосе переносит меня в тот уголок собственной души, где я мечтала поселиться уже много лет.

На секунду я прижимаюсь губами к его большому пальцу. Это настолько искренняя благодарность, что я даже не могу прикрыть её шуткой. А потом легонько прикусываю палец.

— Ты тоже.

Напряжение в комнате рассеивается. Свет снова становится обычным послеполуденным солнцем. Моя кухня вновь выглядит как прежде, только лучше. Так же, как тело после хорошего смеха.

Они начинают постепенно растворяться, готовясь уйти так, что их уход совсем не ощущается как брошенность.

Натмег уютно устраивает меня на диване и укрывает ноги пледом.

Джинджер ставит бутылку воды так, чтобы я могла до неё дотянуться, и кладёт ладонь мне на лоб, словно благословляя меня, причём для этого благословения мне совершенно не нужно ничего заслуживать.

Клоув целует меня в щёку, оставляя блёстки, которые сегодня будут рассказывать о моих грехах каждому встречному.

Синнамон задерживается в дверях и смотрит на меня так, как мужчина смотрит на огонь: с уважением и лёгким голодом.

— Завтра, — произносит он. — Если захочешь.

Чек теплеет.

Рядом с пунктом «ТЫКВЕННАЯ ГРЯДКА» появляется крошечный квадратик. Он сам собой заполняется корично-красным цветом.

— Хочу, — отвечаю я, и миксер молчит. Именно так я понимаю, что сказала правду.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Сегодня я буду вести себя нормально, — вслух сообщаю я своему шарфу, дожидаясь заказанной машины. Словно шарф — мой психотерапевт, которому я намеренно вру.

Чек в кармане притворяется, будто не подслушивает. Небо приобретает именно тот оттенок голубого, от которого поэты становятся невыносимыми. А значит, вчера кое-кто поставил галочку напротив пункта «ОРГАЗМЫ», и теперь погода самодовольно этим хвастается.

Когда машина подъезжает к ферме «Хэллоутайд», парковка уже превратилась в настоящий фестиваль фланелевых рубашек. Дети визжат при виде коз, которые выглядят так, словно жалеют, что вообще согласились быть козами. Яблочный сидр наполняет воздух сладким ароматом. Тыквенное поле сияет, словно оранжевое море, усеянное маленькими бугристыми кораблекрушениями.

Я покупаю браслет посетителя и пакетик пончиковых шариков, настолько горячих, что от них поднимается пар, а затем решительно направляюсь к полю с праведной уверенностью женщины, которая совершенно точно не призывает гарем демонов одной лишь своей аурой.

Чек теплеет. На нём с аккуратной нежностью появляется новая строчка.

— Даже не начинай, — предупреждаю я. — Сегодня у нас приличные развлечения.

Одна из тыкв мне подмигивает. У неё приклеены игрушечные глазки.

Я их туда не клеила. Медленно поворачиваюсь и обнаруживаю Клоува, прислонившегося к деревянной тележке. Блёстки в его волосах выглядят так, словно иней случайно забрёл на рейв.

На нём фланелевая рубашка, надетая прямо на голое тело, рукава закатаны, а бантик из ленты съехал набок, словно виновато извиняется. Клоув приветственно шевелит пальцами, и вторая тыква солидарно моргает.

— Ты пришла ко мне на работу! — восторженно объявляет он. — Добро пожаловать в отдел человеческого обогащения.

— Я пришла купить тыкву, — отвечаю я. — Одну. В единственном числе. Для украшения стола. А не для всякого там… обогащения.

— Ну, ты так говоришь, — замечает он, затем смотрит куда-то мне за плечо и расплывается в ещё более широкой ухмылке. — И тем не менее.

Синнамон выглядит как воплощение всех фантазий о сексуальных работниках фермы, когда-либо грозивших погубить девушку, считавшую себя невосприимчивой к подобным типажам. Рабочие ботинки, чёрная хенли, нож в ножнах, который, по его заверениям, совершенно законно носить на частной территории. В руке он держит два набора для вырезания узоров на тыквах с таким видом, словно собирается убедить меня их купить исключительно при помощи своего рта.

На Натмеге свитер настолько мягкий, что к нему полагалось бы прилагать предупреждение об опасности, и спортивные штаны, которые можно считать настоящим подарком обществу. Завитки узоров на его рогах оживают и танцуют.

На Джинджере тёмное пальто и один из моих шарфов, который на нём смотрится лучше, чем когда-либо смотрелся на мне. В руках он уже держит два бумажных стаканчика горячего сидра. С лёгким поклоном протягивает мне один, искренне, словно преподнося благословение.

— Восполняй жидкость, — говорит он.

— С помощью сока, — уточняю я, но всё-таки беру стаканчик. Горячая сладость разливается по телу, возвращая на место что-то, успевшее разболтаться во время поездки.

Мы неспешно углубляемся в тыквенное поле.

Клоув приклеивает глазки тыквам, которые ничем подобного не заслужили.

Дети хихикают и пытаются отыскать их все.

Натмег таскает самые огромные тыквы с таким видом, словно разминается перед сексуальной сценой, а не занимается переноской овощей.

Синнамон то и дело поднимает тыквы с длинными плодоножками и поглядывает на меня так, будто эти плодоножки рассказывают ему непристойные анекдоты о моём рте.

Джинджер без лишних церемоний расплачивается за всё, а затем опускает сдачу в банку для пожертвований на содержание коз и легонько похлопывает её, словно уважает их профсоюз.

— Выбери две, — говорит Синнамон. — Одну для вырезания узоров. Вторую для практического применения.

— Какого ещё применения? — подозрительно спрашиваю я, уже чувствуя предательскую влагу между ног.

Он ухмыляется.

— Увидишь.

Поле сужается до прохода между тюками сена, сложенными высотой по грудь. Небольшой укромный уголок для тех, кто хочет сфотографироваться без чужих малышей, корчащих рожицы на заднем плане.

Клоув набрасывает оранжевый брезент на один из участков, словно фокусник, готовящий сцену для трюка. Аккуратно закрепляет края.

Брезент колышется и опускается, словно занавес. Шум тыквенного поля приглушается до вполне терпимого уровня.

Моё дыхание из судорожного становится глубоким и ровным.

Чек тихонько гудит. Термочернилами на нём сами собой выводятся новые квадратики.