Натмег погружает в меня пальцы так, словно наконец вернулся туда, куда когда-то поклялся не забывать дорогу. Он бережно удерживает меня раскрытой, и эта забота граничит с жестокостью. Никакой спешки, никакой возможности ускользнуть, никаких догадок. Только точность и чувство обладания.

Клоув жадно припадает ко мне. Его рот находит мою влажную, готовую киску и принимается лакомиться ею. Сначала язык, потом посасывающие движения, затем непристойности, которые он шепчет прямо в кожу, совершенно разучившуюся оставаться неподвижной.

— Блядь, только посмотрите на неё, — произносит Синнамон мне на ухо голосом, хриплым от возбуждения и полным благоговения. — Вся дрожит, но принимает каждую ласку. Хорошая девочка. Покажи нам, как тебе нравится.

Джинджер проводит большим пальцем под моей челюстью, помогая держать голову прямо, и тихо осыпает меня похвалой. Его голос звучит так низко, что вибрация отдаётся между рёбрами.

— Вот она, наша девочка. Вся целиком. Тебе нечего скрывать. Вот так. Наслаждайся. Бери всё удовольствие, до последней капли.

Синнамон смотрит на моё лицо так, словно прямо перед ним в назначенный час свершается чудо.

— Какая же ты красивая, когда жадничаешь, — произносит он, и эти слова действуют на меня словно ладонь, перехватившая запястье. Не угроза, а уверенное прикосновение, говорящее: «Ты торопишься, но я успеваю за тобой». — Посмотри на себя. Посмотри, чего ты просишь. Посмотри, как жадно всё принимаешь.

И я смотрю. Не отвожу глаз, даже когда от избытка наслаждения зрение начинает темнеть по краям. Потому что сильнее желания быть поглощённой без остатка во мне только одно — желание, чтобы кто-то видел, как я сгораю.

Наслаждение нарастает. На этот раз не стеной, а волной, на которой написано моё имя. Я не отрываю взгляда от глаз Синнамона и произношу вслух, жадно и уверенно:

— Я сейчас кончу. Не останавливайтесь.

Натмег сохраняет нужный угол и продолжает ласкать меня. Круговые движения, надавливание, короткая пауза. Всё именно там, где мне хочется.

Клоув плотно прижимается ко мне ртом и стонет так, словно это его сейчас кормят.

Голос Джинджера проникает мне под рёбра.

— Умница. Отдайся этой волне. Она твоя.

Синнамон поглаживает моё горло в ритме, который моё тело будет вспоминать всякий раз, когда я открою рот, чтобы попросить желаемого.

Я достигаю самой грани и больше не колеблюсь. Прижимаю большой палец к пункту «ОРГАЗМЫ», и квадратик наливается красным, словно на бумаге расплывается пятно.

— Вы все, блядь, идеальные. Каждый из вас. Пожалуйста, пожалуйста.

— Пожалуйста, что? — Голос Натмега хриплый, но он полностью сосредоточен на мне. Его пальцы продолжают двигаться, глубоко и неумолимо надавливая. — Хочешь кончить? Скажи. Заяви на это своё право.

— Я сейчас… — задыхаясь, выговариваю я. — Не смейте, блядь, останавливаться. Даже не вздумайте.

Синнамон обхватывает моё лицо обеими ладонями, удерживая меня, пока всё моё тело содрогается.

— Смотри на меня, — произносит он, и его слова звучат как закон. — Кончай, потому что знаешь: ты можешь.

Оргазм обрушивается на меня, словно дом, складывающийся внутрь самого себя. Сплошные стоны, судорожные сокращения мышц и дрожь. Мои бёдра сжимают голову Клоува, а он рычит так, словно я только что подарила ему жизнь.

Натмег не останавливается, лишь немного меняет движения, помогая мне пройти через оргазм, и осыпает похвалой, прижимаясь губами к моей шее.

— Вот так, прими всё до последней капли, какая же ты у нас, блядь, умница.

Похвала Джинджера удерживает меня воедино, пока я разлетаюсь на части.

Синнамон целует уголок моего рта и тихонько смеётся, словно я подарила ему нечто, что, по его убеждению, непременно должна была спрятать.

Когда моё тело наконец перестаёт пытаться вознестись к небесам, словно пар, всё замедляется само собой, и мне даже не приходится произносить «пенка». Пальцы выскальзывают из меня, но остаются на коже, тёплые и преданные. Клоув отрывается от моей киски, а затем целует внутреннюю сторону бедра, словно благодарит его за сотрудничество.

Холодильник одобрительно гудит. Пламя свечи снова становится скромным и благопристойным.

— Ты в порядке? — спрашивает Джинджер.

— Я в полном восторге, — отвечаю я. — Мне хорошо. Даже лучше, чем хорошо.

Миксер, предатель этакий, снова включается, и все четыре головы поворачиваются в его сторону.

Миксер переключается на максимальную скорость. Чаша начинает дребезжать.

Клоув хихикает, а затем хлопает ладонью по рту, словно это он во всём виноват.

Джинджер смотрит на меня с той мягкой терпеливостью, от которой мне хочется стать существом получше.

— Скажи правду, — просит он.

— Я совершенно вымотана, счастлива и хочу воды, — признаюсь я.

Миксер сбавляет обороты до минимума, словно сама вселенная ценит честность.

Забота после секса не обсуждается. Они относятся к ней как к ритуалу, который с гордостью соблюдают.

Джинджер приносит чай. С мёдом и имбирём, разумеется. И держит чашку у моих губ, пока мои руки снова не начинают проявлять желание что-нибудь держать.

Синнамон стирает муку с моих коленей кухонным полотенцем, а затем целует их с обратной стороны, словно я священный алтарь.

Натмег устраивает меня у себя на груди, а потом кормит кусочками пирога, чтобы восполнить запас сахара. Потому что он тот ещё засранец и, что самое обидное, совершенно прав.

Клоув забирается на столешницу рядом со мной и с театральным вздохом укладывает голову мне на колени, за что получает неторопливое почёсывание блестящих волос. Он мурлычет. Я и понятия не имела, что трикстеры умеют мурлыкать. Теперь знаю.

Мы нелепые, липкие и до неприличия довольные собой. Кухня выглядит так, словно пекарня вышла замуж за оргию и забыла пригласить на свадьбу стыд. Свеча теперь горит ровно, а её аромат мягко окутывает нас, словно выражая одобрение.

На чеке появляются новые строчки, от которых я одновременно закатываю глаза и смеюсь.

— Чикаго теперь будет выпендриваться идеальной погодой для свитеров? — спрашиваю я, уткнувшись в грудь Натмега.

— Чикаго ждут три дня такого освещения, от которого поэты становятся невыносимыми, — отвечает Синнамон с нежностью человека, который любит этот город и в самые скверные, и в самые прекрасные его дни.

Клоув переворачивается на спину, по-прежнему устроив голову у меня на коленях, и смотрит в потолок.

— Я тут раньше приклеил глазки на датчик дыма, — объявляет он так, словно это должно чем-то помочь. — Чтобы мы все чувствовали, что за нами присматривают.

Миксер снова включается.

Клоув морщится.

— Ладно. Я приклеил их рядом с датчиком дыма.

Джинджер фыркает, что даже лучше смеха, потому что большую часть времени он совершенно не считает себя забавным.

— Мы это исправим.

— Оставьте, — говорю я. Глажу Клоува по волосам, и он так быстро тает от ласки, что у меня болезненно сжимается сердце. — Мне нравится, когда за мной наблюдают. Если, конечно, по правильным причинам.

Синнамон склоняет голову, одновременно опасный и нежный.

— Мы наблюдаем за тобой, потому что ты, блядь, целое событие, — произносит он с таким благоговением, что это уже почти неприлично.

Я делаю ещё несколько глотков чая, потому что мне велели, и, оказывается, подчиняться чужим указаниям очень даже приятно, когда за ними стоит забота.

Натмег медленно и лениво целует меня в макушку, словно мы животные, которые в прошлой жизни принимали правильные решения и в награду получили кухню.

Джинджер описывает круги пальцами на напряжённом участке чуть выше моего бедра и шепчет что-то совершенно бесполезное, кроме одного: «Останься, останься, останься».

Клоув дремлет и пускает слюни мне на бедро, словно я подушка, которая, он уверен, никуда не исчезнет.