Натмег медленно вводит в меня два толстых пальца, настолько медленно, что я начинаю материться. Сгибает их и замирает в этом положении, а его большой палец находит влажный клитор и принимается описывать круги.

В ответ из меня вырывается звук, которому я даже не стану пытаться подобрать название. Он осторожно, неторопливо сгибает пальцы, и именно эта осторожность сводит меня с ума. Я один раз подаюсь бёдрами навстречу его руке, а Синнамон ловит мою нижнюю губу зубами и заставляет меня заслужить освобождение. Когда я судорожно вдыхаю, он проникает языком мне в рот.

Клоув слизывает полоску растаявших сливок. Его ласки восторженные, благоговейные и совершенно непристойные. Большими пальцами он раздвигает мои бёдра, надавливая на нежную кожу, и смеётся прямо у моей киски, словно я только что отпустила невероятно удачную шутку о собственном падении.

— Ты на вкус такая, какой мечтает быть сладкая кукуруза, — заявляет он весело и порочно, но миксер тут же возмущённо набирает обороты. Клоув морщится, а затем с радостным коварством исправляется: — Ты такая вкусная, что я бы с голоду сдох, если бы ты перестала кончать.

— Уже лучше, — отвечаю я дрожащим голосом.

Джинджер наклоняется и целует меня в висок.

— Умница, — произносит он, и это слово проникает глубоко внутрь, одновременно придавая мне устойчивость и заставляя раскрыться ещё сильнее. — Мы держим тебя. Оставайся там, где тебе хорошо. Если что-то пойдёт не так, возвращайся к нам.

Но ничего не идёт не так. Всё движется именно в нужном направлении, к той тонкой, ослепительно яркой грани, на которой я вспоминаю, что имею право просить об удовольствии так же просто, как прошу воды.

Синнамон отрывается от моих губ ровно настолько, чтобы положить большой палец мне на язык.

— Прикуси, — приказывает он.

Я послушно прикусываю его палец, медленно усиливая давление.

Всё это время он смотрит мне в глаза. А затем награждает поцелуем — не нежным и не жестоким, просто безраздельно сосредоточенным на мне. И я отвечаю ему тем же, отдавая всё своё внимание без остатка, потому что он его заслужил.

Натмег сгибает пальцы, и моё тело вдруг обнаруживает целый ящик с фейерверками, о существовании которого я даже не подозревала. Его запястье размеренно и уверенно движется.

Клоув слизывает остатки взбитых сливок, и его смех превращается в стон.

Похвала Джинджера пробегает вдоль моего позвоночника.

Я всего в двух секундах от того, чтобы позволить пустому квадратику «ОРГАЗМЫ» отметиться самому собой, когда моё тело внезапно натыкается на невидимую стену. Ощущения становятся слишком сильными, выходят за пределы того, что я способна выдержать, особенно когда меня одновременно удерживают у холодильника, словно торт, который вот-вот покроют глазурью. Звук застревает у меня в горле. Глаза начинает щипать. Комната кренится.

— Пенка, — произношу я достаточно отчётливо, чтобы самой собой гордиться.

Всё останавливается. Без драматизма. Без резких движений. Просто замирает, словно слаженная команда, мгновенно отреагировавшая на команду.

Синнамон убирает ладонь с моего горла и вместо этого обхватывает мою челюсть с нежностью, которой позавидовала бы любая колыбельная. Натмег вынимает пальцы из меня, но оставляет руку на моём бедре. Тёплую, надёжную, словно говорящую: «Ты не одна. И никогда не будешь одна в такие моменты». Клоув прислоняется лбом к моему бедру и просто дышит рядом, ничего не требуя. Ладонь Джинджера становится картой, которую я забыла взять с собой. Она ровно лежит между моими лопатками, согревая и напоминая: «Я здесь столько, сколько тебе понадобится».

— Умница, — говорит Джинджер. — Ты всё сделала правильно. Не торопись. Дыши.

Я дышу. Подстраиваюсь под его ритм. Пытаюсь назвать то, что раздирает меня изнутри. Не чтобы уничтожить, а просто чтобы понять, с чем имею дело. Перегрузка. Шум. Слишком много острых клыков желания, впившихся в меня одновременно. Холодильник холодный, и этот холод — настоящий подарок, чёткая граница, за которую можно ухватиться. Мука в воздухе пахнет пекарней, частью которой мне отчаянно хочется стать. Пламя свечи уменьшается до скромного язычка, словно прекрасно знает своё место и ничуть не обижается, когда ему на это указывают.

Синнамон целует меня в лоб так, как мужчина целует корону. Не пытается превратить этот жест во что-то большее, чем простое прикосновение губ к коже.

— Спасибо, что остановила нас, — произносит он совершенно искренне.

Натмег довольно и низко мычит, явно гордясь мной.

— Судя по твоему вкусу, ты готова снова сделать выбор. Когда сама захочешь.

Клоув поднимает голову. В его глазах одновременно светятся озорство и нежность.

— Можем сыграть в игру, — предлагает он неожиданно мягко. Шут, который прекрасно знает, когда пора приглушить яркость своих красок. — Ты называешь одну вещь, которую хочешь прямо сейчас. Не всё сразу, только одну. А мы делаем именно это и ничего больше.

— А ведь это действительно поможет, — произношу я, сама удивляясь.

Большой палец Джинджера размеренно движется вдоль моего позвоночника, словно сердцебиение, которое я одолжила у него, потому что моё собственное решило устроить драму.

— Хочешь сесть? — спрашивает он. — Столешница рядом. Мы можем посадить тебя туда и никуда не торопиться.

Я киваю. Руки подхватывают меня и переносят с такой плавностью, с какой вода несёт листок. Надёжно, бережно, не обращаясь со мной как с чемоданом.

Натмег протирает поверхность кухонным полотенцем с таким видом, будто готов лично прикончить каждую крупинку муки, которая посмеет поцарапать мою кожу.

Синнамон подхватывает меня под бёдра и усаживает на столешницу так легко, словно я вешу ровно столько, сколько нужно.

Клоув приносит стакан воды.

Джинджер придерживает его, пока я пью. Моё горло мерно движется при каждом глотке, и никто из них даже не пытается делать вид, будто меня сейчас не поят с рук.

Я одновременно люблю и ненавижу их за такую заботу. Хотя в основном всё-таки люблю. Я уже слишком далеко зашла, чтобы притворяться, будто это не так.

— Одно желание, — напоминает Синнамон. В его улыбке больше нет ни капли коварства, только светлое, искреннее желание подчиниться. — Скажи нам.

— Хочу, чтобы пальцы снова были внутри, — произношу я хрипло, но совершенно искренне. — И один рот. И похвалу. Хочу слышать её, пока вы это делаете.

Натмег закрывает глаза, и на его лице смешиваются благодарность и откровенно непристойное предвкушение.

— Да.

Клоув поднимает руку, словно школьник на уроке.

— Я могу заняться тобой ртом, — произносит он так тихо, что я едва не упускаю, насколько трогательно слышать такую просьбу от нашего домашнего бесёнка. — Пожалуйста.

Я смотрю на него и вижу то, что он пытается мне показать. Его проделки нужны, чтобы смешить окружающих, а шутки помогают уклоняться от всего, что может причинить боль. Но под этой маской скрывается мальчишка, которому отчаянно хочется услышать, что он всё сделал правильно.

— Да, — отвечаю я, и его улыбка вспыхивает, словно яркая неоновая вывеска.

Джинджер встаёт так, чтобы я могла его видеть, кладёт одну ладонь мне на колено, другую — на плечо.

— Я буду с тобой разговаривать, — говорит он. — Рассказывать, что мы видим.

Ладонь Синнамона снова ложится мне на горло, ещё нежнее, чем прежде. Теперь это скорее поддержка, чем давление. Его большой палец поглаживает мою кожу, словно напоминая: всё это принадлежит тебе.

— Я буду следить за твоими губами и не подпущу к тебе остальной мир, пока ты сама не захочешь его впустить.

Я раздвигаю ноги, и свет на кухне превращается в нечто священное.

Чьи-то руки подхватывают мои бёдра, не давая упасть. Синнамон стоит позади меня, крепко обхватив ноги под коленями, и разводит их шире, чем я сама когда-либо осмелилась бы. Он раскрывает меня, словно драгоценный подарок, который стоит разворачивать медленно.

Джинджер придерживает меня за плечи, касаясь губами виска и нашёптывая обещания.