Я пялюсь на чек. Квадратики такие крошечные и миленькие. У сатанинского отдела кадров есть собственный графический дизайнер, и я, кажется, уже его обожаю. Из меня вырывается хриплый смешок — именно такой звук издаёшь, когда вселенная со всего размаху врезает тебе между ног.

Бариста косится в мою сторону, а потом пожимает плечами. Кафе продолжает гудеть, ничего не замечая, пока реальность расхаживает передо мной в шлюховатом костюме на Хэллоуин, устроив представление исключительно для меня.

Демон наблюдает, как я перевариваю прочитанное, и улыбается так, словно любуется рассветом, который разделся догола. Он осторожно постукивает палочкой корицы по бумаге, и чернила под её кончиком теплеют.

— Согласие — изящная штука, — говорит он. — Ставишь галочку — получаешь грех. Нет галочки — нет греха. «DECAF»⁴ останавливает нас. «Пенка» заставляет сбавить темп. Можешь добавлять новые пункты. Некоторые из нас с удовольствием украсят их фантазиями, в которых ты пока даже себе не признаёшься.

— Некоторые из нас, — повторяю я, чувствуя, как мозг окончательно отключается. — И сколько же демонов входит в этот дегустационный набор тыквенных пряностей?

— Четверо, — отвечает он. — У каждого из нас свой вкус. А мне нравится, когда ты пробуешь меня, Хейзел.

— Кто ты такой? — спрашиваю я. — Конкретно.

Он медленно моргает, словно раздумывает, стоит ли соврать. На щеках появляются ямочки — непристойное украшение для существа, которое вообще не должно быть красивым.

— Зови меня Синнамон⁵, — непринуждённо отвечает он. — Или демоном, если хочешь испортить настроение.

— Коричный демон, — повторяю я. — Ну конечно. Почему бы и нет? Звучит совершенно нормально.

— Ты попросила, — говорит он. — Мы ответили. Твоя душа свободно говорит на языке пряностей. Такое редко встречается. Обычно к нам попадают девчонки, которым нужна лишь фоточка со стаканчиком и подпись к ней. «Живи. Смейся. Пей латте». А тебе хотелось вкуса. Хотелось жара. Хотелось, чтобы тебя заметили.

— Мне нужен был кофеин, — возражаю я. — Хватит копаться во мне.

— Я не копаюсь. Я наблюдаю. — Он придвигается ближе. От него волнами исходит жар. Он меня не касается. Даже случайно не задевает. Но ощущение такое, будто он вжал меня в мою собственную кожу. — Поцелуй меня и скажи, что я ошибаюсь.

— Для этого есть отдельный квадратик, — говорю я, выставляя перед собой чек, словно регулировщик дорожного движения. Меня трясёт. Не от страха и даже не от тревоги. Просто всего происходящего слишком, слишком много. — Я не подписывалась на публичные нежности с демонами. У меня ещё осталось процентов семь достоинства.

Он снова смеётся, искренне восхищённый.

Возле витрины с выпечкой что-то шуршит, словно по запертой комнате пронёсся ветер.

Волоски на руках встают дыбом. Я поворачиваюсь к стеклу и замечаю движение, которое вроде бы и не движение вовсе. В отражении проступает лицо, не принадлежащее никакому телу. Его улыбка полна ленивой порочной неги, словно он только что проснулся после сладкого сна в постели любовницы. Он сонно подносит два пальца ко лбу в знак приветствия. Но отражение слишком зыбкое, чтобы я успела как следует его рассмотреть.

По позвоночнику пробегает электрический разряд, но на этот раз совсем другого вкуса.

Демон передо мной прослеживает направление моего взгляда.

— Натмег⁶, — произносит он почти ласково. — Вечно является за десертом раньше времени.

— Натмег, — повторяю я, потому что повторение слов помогает, когда реальность превращается в скользкую горку. — Это его имя или название вида?

— И то и другое, — отвечает Синнамон. — Привыкнешь.

Сигил на поверхности моего латте вспыхивает ярче, а затем с края витрины с выпечкой мне подмигивает крошечный игрушечный глазик. Секунду назад его там точно не было. Теперь у тыквенных сконов появились выражения лиц. Один выглядит похотливым. Другой — оскорблённым. И меня бесит, насколько точно это отражает происходящее. Я крепко сжимаю губы, пытаясь подавить истерический смех, который рвётся наружу, словно пена из бутылки газировки.

— Клоув⁷, — произносит Синнамон. — Веди себя прилично.

По моей шее пробегает лёгкий порыв холодного воздуха, чистого, словно октябрьское небо. Дверь кафе при этом не открывается. Музыка сменяется старой песней в исполнении певца с бархатным голосом. Слышится потрескивание винила, а сама мелодия навевает мысли о медленном танце на кухне.

Волоски на затылке опускаются под воздействием совсем другого внимания — осторожного, почти мучительно нежного. Я не оборачиваюсь, чтобы найти его источник. Тень за моей спиной вытягивается, обретая крылья. Голос проникает прямо внутрь меня, не издавая ни звука, вежливый, словно предупреждающий звон колокола.

— Тебе не стоило соглашаться.

Я сглатываю. На языке ощущается вкус имбиря, словно мёд в горячем чае. И он мне нравится. Хотя я очень хочу, чтобы было наоборот.

— Джинджер⁸, — произносит Синнамон с раздражённым весельем. — Вечно выступаешь в роли нашей совести.

Комната слегка кренится. Хотя нет, не кренится, скорее намекает, что могла бы.

Я кладу ладонь на стойку и чувствую под ней шероховатость дерева. Дышу через нос. Шарф касается губ, отдавая запахом прошлогодней одежды, и по этой прежней простоте я, если уж начистоту, совсем не скучаю.

— Так, — произношу я. Говорю это своему стаканчику. Своему дурацкому чеку с крошечными квадратиками. Демону, от которого пахнет горящей кухней и спасением. — Это уже чересчур.

Он кивает с неожиданной мягкостью.

— Да, чересчур. Но мы можем сделать так, чтобы стало полегче.

Большую часть жизни я только и делала, что старалась быть потише. Именно так мне удавалось сохранять друзей, работу и парней, предпочитавших женщин, которые не занимают слишком много места в их жизни. Я убавляю громкость. Сглаживаю острые углы. Веду себя хорошо. Но этого никогда не бывает достаточно. Голод лишь становится хитрее.

Я поднимаю чек. Прижимаю большой палец к первому маленькому квадратику. Поцелуи. Чувствую себя полной идиоткой. Будто заполняю анкету, присланную сатанинским отделом кадров. Чернила под пальцем нагреваются. Сначала проступает розовый цвет, затем насыщенный корично-красный. Галочка поставлена.

Я поднимаю взгляд. Зрачки Синнамона расширяются, заполняя глаза чернотой, а затем сужаются, когда он сосредоточивается на мне.

— Не здесь, — говорю я предельно ясно.

— Тогда пойдём с нами, — предлагает он.

Прогулка кажется опасной затеей, но я вполне могу выдать её за физическую активность. Я киваю.

Он отступает на шаг, словно хочет доказать, что расстояние между нами определяю я. Зажимает палочку корицы между зубами и принимается жевать её, словно мальчишка с дурной привычкой.

Где-то глубоко внизу живота сворачивается тугая спираль жара. Я его немного ненавижу. И очень сильно хочу. Одно другому не мешает.

Я хватаю сумку и латте. Оставляю щедрые чаевые, потому что, если уж собираюсь якшаться с нечистой силой, то хотя бы могу поддержать работников сферы обслуживания.

Бариста бросает на меня взгляд, в котором так и читается: «Удачи с твоими мутными отношениями с демоном», — а я мысленно отдаю ему честь.

Синнамон открывает дверь, даже не прикоснувшись к ней. Колокольчик не звенит. Мы выходим в октябрь. Настоящий октябрь.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Воздух на вкус как яблоки и предвкушение чего-то нового. Листья шуршат по тротуару, словно сплетничают между собой.

Синнамон идёт рядом, не прикасаясь ко мне.

Город выглядит совершенно обычно. Собаки. Бегуны. Женщина в настолько широкополой шляпе, что для неё впору составлять отдельный прогноз погоды.

Он поднимает голову, и небо тут же меняет оттенок, становясь насыщеннее и голубее, словно изо всех сил пытается кого-нибудь соблазнить. Вот наглость.

Я кривлю губы.

— Ты сейчас что, цветокоррекцию погоде устроил?