Джинджер подаёт мне воду так, словно восстанавливает водный баланс богини.

Я пью как последняя грешница.

Натмег целует мои влажные от пота волосы и бормочет что-то о корице, сливках и вечной преданности.

Кажется, он делает мне предложение на языке кондитеров.

Клоув смачивает бумажные полотенца и бережно вытирает меня с торжественной точностью хирурга, которому поручили покрыть глазурью очень развратный кекс. Он хмурит брови, словно я состою из сахара и греха, а он обязан сохранить и то и другое.

Синнамон снова кладёт ладонь мне на горло, слегка надавливая и поглаживая большим пальцем. Целует ключицу там, где расцветает след от укуса, а затем облизывает моё ухо.

Я могла бы его убить. Я бы за него умерла.

Мы проводим ритуал воскрешения с помощью блёсток.

Клоув заново наносит сияющую пудру мне на скулы.

Натмег указательным пальцем наносит бальзам на мои губы, а затем облизывает палец дочиста. В его глазах смешались дерзость и нежность.

Синнамон поправляет мою шляпу, словно заново коронует меня, и целует костяшки моих пальцев, как рыцарь, недавно обнаруживший, что может нагнуть меня над полкой со специями.

Джинджер застёгивает рубашку, замирает, а потом снова расстёгивает верхнюю пуговицу, потому что прекрасно знает, какая именно часть моего мозга возбуждается при виде ключиц. Он ничего не говорит. Ему и не нужно.

Я чувствую, что меня по-настоящему видят.

Мы приоткрываем дверь. Внутрь врывается шум вечеринки, жаркий и по-человечески живой.

Джинджер выходит первым и делает пару шагов по коридору, одновременно исполняя роль щита и разведчика. Затем едва заметно кивает.

Мы следуем за ним.

Клоув переворачивает табличку стороной с надписью «ПРИЯТНЫХ КОШМАРОВ» и с театральным размахом кланяется коридору, словно фокусник, который только что довёл кого-то до оргазма в трёх разных позах.

На кухне я прихватываю мармеладного червячка.

Синнамон хватает зубами другой конец, словно мы снимаемся в порнопародии на «Леди и Бродягу», хотя ни один из нас не леди и не бродяга. Мы просто два ходячих бедствия.

Мармеладка разрывается между нашими ртами.

Я подумываю его укусить. А потом так и делаю.

Он довольно урчит мне в губы и кусает в ответ.

Натмег протягивает мне капкейк с чёрным кремом. Я размазываю немного крема по его губам и слизываю.

Клоув фотографирует нас прямо посреди этого разврата, хохоча, пока набирает подпись: «Оближи меня». То ли угроза, то ли обещание. А может, и то и другое.

Джинджер проверяет мой пульс, словно не он виноват в том, что у меня в горле сейчас целая секция ударных инструментов.

— Ты в порядке? — спрашивает он, будто я только что не пережила групповой трах с блёстками в ванной чужого дома.

— Мы все в полном порядке, — отвечаю я.

Нас затягивают в общую фотографию. Несколько незнакомцев бросают на нас взгляды, но видят лишь сексуальные костюмы и девушку, которая выглядит так, словно её только что накормили чем-то невероятно питательным. Будто она поглотила чью-то душу и парочку оргазмов. Что, в общем-то, недалеко от истины.

Клоув приклеивает игрушечные глазки к пластиковой тыкве, полной конфет, и та приобретает настолько потрясённый вид, что я узнаю в ней себя.

На танцполе плейлист окончательно слетает с катушек: ведьмовские басы, развратные ритмы, призраки, тверкающие прямо в стенах. Под такую музыку сам бог велел грешить на людях.

И я с радостью подчиняюсь. Танцую, потому что моё тело помнит: это пространство принадлежит ему. Потому что, когда на меня смотрят так, словно я должна быть центром всеобщего притяжения, что-то глубоко внутри меня, давно изголодавшееся, начинает меняться.

Ладонь Синнамона опускается ниже, к самому изгибу моей задницы. Его пальцы собственнически сжимаются в такт музыке, пока я прижимаюсь к нему и покачиваю бёдрами. Я трусь о него, оставляя недвусмысленное послание на ширинке.

Натмег покачивается позади меня, прижимаясь так близко, что я чувствую каждый его вдох. Он проводит пальцами вдоль моих рук и шепчет похвалы на каком-то непристойном демоническом наречии, от которых мои колени всерьёз подумывают подогнуться.

Клоув разворачивает меня к себе и позволяет медленно скользнуть вниз вдоль его тела, словно мы танцуем медленный танец, придуманный самим грехом. Когда я снова прижимаюсь к нему бёдрами, он издаёт мне на ухо звук, похожий на мурлыканье.

Джинджер небрежно прислонился к стене, скрестив руки на груди, и наблюдает за нами. Его улыбка говорит, что он уже насытился, но всё равно отчаянно жаждет продолжения.

Синнамон держит ладонь у основания моего позвоночника, словно поводок, который едва удерживается от соблазна натянуть. Каждый раз, когда моя задница прижимается к его бёдрам, он выдыхает сквозь стиснутые зубы, словно читает Священное Писание.

Руки Натмега парят рядом с моим телом — одновременно почтительные и непристойные. Он играет в игру под названием «Насколько близко я могу подобраться, прежде чем она начнёт умолять?».

Спойлер: не очень.

Клоув кружит меня, словно мы устроили сексуальный спиритический сеанс. Юбка взлетает достаточно высоко, чтобы шокировать всех призраков в комнате. Его ладонь ложится мне на бедро — то ли чтобы удержать равновесие, то ли чтобы заявить свои права.

Я танцую так, словно меня всё ещё трахают, будто ритм засел глубоко внутри и рвётся наружу. Я хочу, чтобы они видели, что со мной сделали. Каждое движение — воспоминание, каждое покачивание бёдрами — доказательство. Я — хаос, осыпанный блёстками, а они вращаются вокруг меня, словно планеты, которые помнят, кто заставил их пылать.

Джинджер присоединяется без единого слова, подходя сзади, словно тень, у которой есть цель. Его бёдра прижимаются к моим, ладонь скользит на затылок, и он притягивает меня к себе для такого глубокого поцелуя, что у меня словно отключается сознание. Когда он отстраняется, я уже покачиваюсь. Но руку он не убирает.

— Ты моя, — произносит он так тихо, что я скорее чувствую эти слова, чем слышу. — Ты хоть представляешь, как я тобой горжусь?

И в этом не должно быть ничего непристойного. От этих слов у меня не должны дрожать ноги. Но они дрожат.

Чек в моём клатче вспыхивает теплом, самодовольный, словно божество после оргазма, и печатает:

Я не отмечала пункт «ТУМАН», но, видимо, дом решил, что я его заслужила.

Когда мы выходим подышать свежим воздухом, передний двор окутывает лёгкая дымка, а я смеюсь так громко, что скелет на крыльце поворачивает голову.

Клоув кланяется скелету и крадёт его красный стаканчик.

Луна пристально смотрит на нас. Ночь обволакивает, словно шёлковый халат, оставленный полураспахнутым. Она знает, что мы натворили. И одобряет.

— Позже будет второй раунд, — шепчет Синнамон мне на ухо, одновременно обещая и строя планы. Он оставляет новый засос чуть ниже, там, где его скроет воротник, и добавляет: — Только скажи когда.

— Завтра, — мурлычу я, переполненная грехами и сладким кремом. — На кухне. Все вы. Я не собираюсь выбирать. Я собираю коллекцию.

Они ухмыляются мне так, словно я вручила им корону, за право носить которую они готовы сражаться, а потом преклонить перед ней колени.

Воздух становится прохладнее. Дым-машина хрипит так, словно только что закончила смену в секс-подземелье.

Внутри кто-то обнаруживает коробку презервативов с игрушечными глазками и разражается хохотом. Почему-то это кажется благословением.

Я зажимаю клатч под мышкой, поправляю лавровый венок и увожу своих мальчиков обратно на вечеринку, словно женщина, которая сама решает, какая будет погода.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

После вечеринки, на которой игрушечные глазки приклеивали даже к презервативам, я вообще-то не должна чувствовать такую нежность. Дом погружается в ту особенную тишину, которая наступает, когда из него наконец уходит слишком много народу. К следу от укуса на моей ключице прилипли блёстки. Мой шарф лежит на спинке стула, самодовольный и изрядно поживший.