Зеркало запотевает всё сильнее.

— Красавица, — произносит Синнамон. Он наблюдает, как я разглядываю себя, и темнота в его глазах напоминает поклонение, готовое пустить в ход зубы. Его большой палец скользит по моей нижней губе, проникает в рот рядом с коричной палочкой, и я прикусываю его. Он выдыхает «да» мне в волосы, словно человек, благодарящий божество.

Дверная ручка один раз дёргается.

Джинджер отвечает спокойно и извиняющимся тоном, идеально изображая мужчину, которому приходится разбираться с неисправной сантехникой.

— Извините, не работает. Попробуйте внизу.

Мы все разом переводим дыхание, словно заранее это репетировали. Я чувствую себя окружённой заботой так, как ещё никому, наверное, не доводилось чувствовать себя в ванной. Моё тело уже близко к пределу. Я думаю о квадратике на чеке. Но пока не ставлю галочку.

Натмег поднимает голову, раскрасневшийся, и произносит:

— Презервативы.

Словно это самое сексуальное слово на всех известных языках. Время искривляется. Даже игрушечные глазки смотрят с благоговением.

Он поднимает один презерватив.

— Разумеется, используем.

— Разумеется, — отвечаю я.

Клоув беспомощно хихикает.

Я легонько толкаю его коленом, потому что он прав, всё это до абсурда нелепо, а миксер у меня дома сейчас надрывался бы от воплей.

Синнамон приспускает брюки ровно настолько, насколько нужно. Быстро, ловко и чертовски возбуждающе. Он разрывает упаковку зубами, словно грешник, которого воспитали волки, но всё-таки научили хорошим манерам. Надевает презерватив — точно и быстро. Он не торопится, просто умеет ловить момент, когда тот сам идёт в руки. Медленно целует меня в затылок, словно извиняясь за каждого парня, который не сумел справиться с моим желанием и назвал его чрезмерным.

— Скажи, где ты хочешь меня, — шепчет он мне на ухо.

— Прямо здесь, — отвечаю я и завожу руку назад, направляя его. — Я хочу тебя прямо здесь, чёрт возьми.

Натмег удерживает пальцы внутри меня, словно ему принадлежат точные координаты этого места.

Синнамон прижимается к моей влажной, разгорячённой плоти — толстый, твёрдый, неумолимый. Давление с обеих сторон сводит меня с ума в стереорежиме: слишком много, слишком хорошо, именно то, что нужно.

Клоув ласкает меня ртом, вкладывая в каждое движение и непристойную жадность, и нежность. Блёстки, стоны, влажные поцелуи. Он отстраняется, напоследок целуя меня в бедро, когда Синнамон медленно входит в меня — глубоко, заполняя целиком.

Мои губы размыкаются, с них срывается тихий, измученный стон, и моё дыхание затуманивает зеркало. Я смотрю на себя и вижу женщину с припухшими губами и отметинами на ключице, с глазами, сияющими от желания, которого она больше не стыдится.

Синнамон задаёт ритм, под который я могу двигаться ему навстречу.

Натмег придерживает меня ладонью за живот, прижимается губами к моей челюсти и шепчет такие непристойные похвалы, что к ним следовало бы прилагать предупреждение о святотатстве.

Клоув целует моё бедро, а потом и пальцы, когда я тянусь к его волосам. Его глаза сияют, и в них столько озорства и нежности, что это просто нелепо.

Джинджер подпирает дверь, словно рыцарь, и придерживает меня за плечо, словно мужчина, готовый упасть вместе со мной. Он даже не прикасается к моей киске, но, клянусь, я всё равно ощущаю его каждым нервным окончанием.

— Бери, — шепчет Джинджер мне на ухо голосом, в котором смешались мёд и острые лезвия. — Скажи «стоп». Скажи «ещё». Скажи «мои». Мы подчинимся.

— Ещё, — выдыхаю я. — Всё.

Синнамон стонет мне в шею, словно это слово нажало на спусковой крючок, соединённый с его позвоночником. Он проникает глубже.

Я двигаюсь ему навстречу, потому что мне всегда мало.

Натмег вынимает пальцы, а затем находит мой клитор и начинает медленно водить по нему кругами, подстраиваясь под ритм Синнамона. Дуэт, о котором я мечтала с тех самых пор, как научилась желать, а мне велели держать свои желания при себе.

Клоув облизывает пальцы, не сводя с меня глаз, словно смотрит любимый развратный фильм в разрешении 4K, причём в прямом эфире и с возможностью участвовать в происходящем. Он ухмыляется так, словно собирается написать об этом моменте эротический роман и опубликовать его под псевдонимом.

Зеркало не позволяет мне прятаться от самой себя. Я смотрю на своё отражение и наблюдаю за собственным преображением. Размазанная помада, приоткрытые губы, потемневшие от желания глаза. Раньше я стыдилась такого желания. Теперь оно стало моей короной.

Натмег улыбается так, словно уже кончил сам и теперь хочет ещё пять раз посмотреть, как это сделаю я.

Синнамон сосредоточен, словно зверь, преследующий священную добычу.

Клоув — воплощение радости и непристойности в обёртке из блёсток.

В мягком, опасном молчании Джинджера есть что-то такое, чего можно достичь, лишь однажды позволив себе расколоться на части.

Я вижу истинную глубину своих желаний, и она гораздо больше, чем любой из них по отдельности.

— Я хочу вас всех, — говорю я своему отражению. Словно правда наконец решила обрести плоть.

Синнамон довольно рычит, ничуть не раскаиваясь.

— Значит, мы твои.

Натмег довольно, почти по-звериному урчит.

— Мы принадлежим тебе.

Клоув издаёт тихий восторженный звук, которому точно не место в дневном телеэфире, и целует внутреннюю сторону моего колена.

— Заяви на нас права ещё решительнее.

Голос Джинджера становится ещё мягче, и это с его стороны просто жестоко.

— Скажи ещё раз.

— Я хочу вас всех, — повторяю я громче, и моё отражение улыбается, словно женщина, которая знает, что стала королевой чего-то, способного утолить её голод.

Не глядя, я просовываю руку в клатч и прижимаю большой палец к пункту «ОРГАЗМЫ». От последовавшей волны жара у меня даже кости на мгновение теряют связь с реальностью.

Ритм Синнамона медленно разрушает меня. Каждым толчком он приближает меня к пропасти, навстречу которой я несусь с распростёртыми объятиями и благодарностью женщины, которую как следует оттрахали.

Натмег ласкает мой клитор с нежностью, граничащей с безумием.

Мир перед глазами рассыпается на пиксели и помехи.

Клоув напевает что-то, прижимаясь губами к моей киске, словно музыкант, настраивающий любимый инструмент. Его язык влажный и бесстыдный, а звуки — воплощение безупречно выверенной непристойности.

Джинджер целует меня в висок и с таким благоговением произносит: «Хорошая девочка», что моя киска сжимается, а душа жалобно скулит.

Я кончаю так, словно моё тело пытается одновременно сказать «спасибо» на всех языках мира. Стремительно, влажно, содрогаясь всем телом и не отрывая взгляда от зеркала, пока рассыпаюсь на части.

Синнамон изливается внутри меня с яростным стоном, прорычав что-то на каком-то зверином наречии, где каждое слово означает «да». Я хочу навсегда вытатуировать этот звук в самых потаённых уголках памяти.

Натмег смеётся, уткнувшись мне в шею, словно мужчина, насытившийся пиршеством и сексом. Звучит так, будто он только что проглотил бурю и остался доволен её вкусом.

Клоув стонет, как и положено маленькому бесстыжему гремлину, размазывает блёстки по моему бедру и целует кожу с таким восторгом, что сразу понятно: он уже планирует продолжение.

Джинджер выдыхает так, словно вместе с моим оргазмом напряжение покинуло и его тело. Его дыхание затуманивает зеркало, пока он поглаживает меня по плечу.

Дом не разлетается на куски. Ванная остаётся целой и невредимой, священной и населённой призраками. Искусственные свечи мерцают так, словно только что стали свидетелями божественного группового траха и уже строчат об этом в общий чат. Игрушечные глазки на коробке презервативов таращатся на нас, словно шокированные викторианские привидения.

Трудно понять, осуждают они нас или аплодируют, но на всякий случай я им подмигиваю.

Забота после секса уже вошла у нас в привычку, став почти рефлексом.