— Скажи, что ты хочешь от меня услышать, — снова просит он. На мгновение его голос становится тоньше, надломленным так, что это звучит куда прекраснее любой безупречной чистоты.

— Скажи, что я твоя, — прошу я, потому что я не трусиха и к тому же чертовски устала притворяться, будто не хочу кому-то принадлежать, когда ошейник так идеально соответствует моим представлениям о собственной шее.

— Ты моя, — произносит он и тут же торопливо добавляет: — А мы твои.

Я смеюсь и накрываю его губы своими, не позволяя ему спасать меня от моих собственных желаний.

— Произнеси их имена.

— Синнамон, — выдыхает он это имя, словно предвещая перемену погоды. — Натмег. — Его голос становится густым, как мёд. — Клоув. — Он улыбается прямо в поцелуй. — И я.

— И ты, — повторяю я, и он целует меня так, словно это ему только что разрешили наконец утолить свой голод.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Сначала он целует меня медленно и глубоко, сдерживая себя, и мы делим одно дыхание на двоих. Затем его губы приоткрываются, и поцелуй наполняется жаром, прикосновениями зубов, настойчивостью и желанием. Он становится настолько страстным, что мои бёдра невольно вздрагивают.

Одной ладонью он обхватывает мою челюсть. Другая скользит вдоль бока и сжимает бедро, словно он пытается удержаться за меня, чтобы окончательно не впасть в грех.

Поздно. Этот корабль уже отплыл. Этот корабль вспыхнул посреди океана. Этот корабль стонет и утаскивает меня за собой, когда я сажусь на Джинджера верхом.

— Какая же ты хорошая, — шепчет он мне прямо в губы. — Ты ведь даже не представляешь, что со мной делаешь, правда?

— Покажи мне, — прошу я, жадная до чувства безопасности, до осознания того, насколько сильно меня желают.

Я раздеваю его, потому что хочу, чтобы он был обнажённым, когда станет меня хвалить. Хочу услышать, как звучит его голос, когда поводок наконец оборвётся.

Его крылья рефлекторно расправляются. Одно задевает лампу и опрокидывает её набок, заставляя тени бешено метаться по стенам.

Я чувствую дуновение ветра, шелест перьев, жар, исходящий от его тела и буквально кипящий воздух между нами.

Когда мои ладони скользят вдоль изгиба одного из крыльев, его дыхание прерывается.

— Блядь, ты меня погубишь, — выдыхает он, прижимаясь лбом к моему. — Если будешь так их трогать, я долго не продержусь.

— Тогда и не надо, — шепчу я. — Я хочу почувствовать, что с тобой делаю.

Он издаёт низкий, беспомощный стон. Срывает с меня футболку, а затем переворачивает на спину.

— Я хочу смотреть, как ты теряешь контроль, — произносит он, прижимаясь губами к моему горлу и слегка задевая кожу зубами. — Хочу, чтобы ты дрожала от желания, отчаянно нуждалась во мне и гордилась этим. Хочу видеть, как ты получаешь всё, чего желаешь, и всё равно просишь ещё, потому что знаешь: я тебе это дам. Потому что знаешь, что я, блядь, буду поклоняться тебе, пока мы оба не сгорим дотла.

Он прижимается ко мне бёдрами, ещё даже не войдя внутрь. Между моими ногами пока лишь его бедро и тяжесть члена — горячего, твёрдого, настойчивого.

Одно крыло накрывает нас обоих. Другое обвивается вокруг моей поясницы, удерживая на месте.

— Джинджер, — задыхаюсь я, извиваясь от трения, потому что моё тело уже знает, что сейчас произойдёт. Я насквозь мокрая, а киска отчаянно сжимается вокруг пустоты.

— Повтори, — требует он, положив ладонь мне на живот и удерживая на месте, словно готовится произнести заклинание. — Я хочу слышать своё имя, когда буду тебя трахать. Хочу знать, чьё имя ты захочешь произнести, когда кончишь.

— Джинджер, — повторяю я громче, задыхаясь. — Трахни меня.

Он выдыхает.

— Сначала я заставлю тебя кончить на моих пальцах, — говорит он, — потому что хочу почувствовать, как сильно ты сжимаешься, когда изнываешь от желания. И буду хвалить тебя, пока твоя голова не затуманится настолько, что ты забудешь, как это — стараться стать незаметной.

Его рука скользит ниже. Внутрь. Два пальца, влажных и медленных, проникают в меня и сгибаются.

Мои бёдра резко подаются навстречу.

Его крыло крепче обвивается вокруг меня.

— Вот она, — выдыхает он. — Блядь, какая же ты идеальная, когда раскрываешься для меня. Такая нежная. Такая жадная. Только посмотри на себя.

Я издаю стон, прижимаясь к основанию его ладони и двигая бёдрами.

— Ты не какая-то вещь, которую нужно выдавать по порциям, — хрипло произносит он. Его пальцы проникают глубже, словно ставя точку в этом обещании. — Ты, блядь, целый пир. И я собираюсь благодарить тебя за каждый грёбаный кусочек.

Его пальцы ласкают меня глубоко внутри, а он смотрит так, словно я — звёздный свет, который он намерен проглотить целиком. Но затем замирает, поднимает глаза, проверяя мою реакцию.

— Ты в порядке?

— Я умираю с голоду, — отвечаю я, и этого оказывается достаточно.

Он вытаскивает пальцы и начисто облизывает их, словно пробует на вкус тайну, которую хочет изучить собственным языком. Затем спускается ниже, покрывая поцелуями мои рёбра и бёдра, пока его плечи не оказываются между моих ног.

Его тёплые и тяжёлые крылья накрывают мои ноги. Словно утяжелённое одеяло, пахнущее жаром, сахаром и небом. Перья гладят мои икры, внутреннюю сторону коленей, обвиваются вокруг ног, пока я не начинаю тихонько скулить. Они удерживают меня так, словно это я вот-вот взлечу, а он ни за что не позволит мне упасть.

— Только посмотри на себя, — произносит он, прижимаясь губами к внутренней стороне моего бедра. — Уже дрожишь. Уже вся мокрая. А я ведь ещё даже не начал.

Затем он целует внутреннюю сторону моего колена. Всего лишь прикосновение губ и тёплого дыхания. Потом ещё одно. И следующее. Медленно. Благоговейно. Непристойно.

К тому моменту, когда он добирается до места, которое буквально ноет от желания почувствовать его, я уже умоляю.

Он один раз целует меня там, нежно и терпеливо, и стонет, ощутив мой вкус.

— Ох, блядь, Джинджер.

— Я держу тебя, — выдыхает он. — Позволь мне насладиться тобой. Позволь и дальше баловать тебя, моя сладкая.

Он начинает вылизывать мою киску. Сначала прижимает язык всей поверхностью, затем изгибает его, а потом принимается кружить вокруг клитора, словно это его грёбаная работа. Его рука снова скользит между моих ног, два пальца проникают глубоко внутрь, пока язык ласкает меня, заставляя раскрываться всё сильнее. Словно передо мной мужчина, искренне верящий, что стоны — это священная литургия.

Сначала он хвалит меня медленно, размеренно. Но вскоре в его голосе появляется отчаяние.

— Какая же ты у меня хорошая. Уже такая мокрая. Блядь, только посмотри, как ты раздвигаешь для меня ножки. Ты ведь для этого создана, правда?

Из меня вырывается стон. А может, всхлип. Какая разница?

Его крыло крепче обвивается вокруг моего бедра, а ласки становятся настойчивее. Когда он опускает язык ниже, его нос задевает мой клитор. Затем он дразнит меня языком и принимается посасывать клитор так, словно хочет, чтобы тот налился кровью и запылал. Одной рукой он прижимает моё бедро к постели. Пальцами другой трахает меня.

— Принимай всё, моя сладкая. Вот так. Умница моя.

Каждое движение его языка безупречно точно. Каждый вдох — поклонение. Он стонет, прижимаясь к моей киске, словно моё удовольствие для него — кислород. Его волосы мокрые от пота. Не уверена, чьего именно. Моего, его или самого Господа Бога.

Я тянусь к изголовью кровати, но никак не могу его нащупать.

Одно из крыльев поднимается и нежно гладит мою руку.

— Ох, блядь, не останавливайся, не останавливайся.

— Никогда, — хрипит он. — Я не остановлюсь, пока ты не потеряешь голову от удовольствия.

Он стонет, не отрывая губ от моего клитора. У меня перехватывает дыхание.

— Оргазм, — выдыхаю я.

Чек теплеет. В квадратике появляется галочка.

Мои ноги сжимаются вокруг его головы. Спина выгибается дугой. Из горла вырывается протяжный, пронзительный стон.