Это неприлично вкусно. Вкус, за который впору сажать в тюрьму, ностальгия с привкусом предварительных ласк. Будто осень пытается залезть ко мне в трусики пальцами под столом. Идеальная температура на грани уюта и опасности. Корица пробегает по зубам электрическим разрядом. Мускатный орех бархатом оседает на задней стенке горла. Имбирь обжигает так, что собственная кожа кажется мне слишком тесной, а гвоздика покалывает ровно настолько, чтобы пробудить каждую частичку тела, чувствительность которой я так старательно притупляла.

Из меня вырывается стон. Я вовсе не собиралась издавать звуки, будто меня трахают, но что поделать.

У самого затылка раздаётся мурлыкающий голос. Мужской, неторопливый, с растянутыми гласными, словно незнакомец сначала пробует каждую на вкус и лишь потом позволяет мне её услышать.

— Осторожнее с этим ротиком, маленькая латте. Будешь и дальше так стонать над напитком — обзаведёшься новыми друзьями.

Я оборачиваюсь.

Он выше всяких разумных пределов, а его тело сложено с такой безупречной симметрией, будто у эволюции был любимый ребёнок. Рукава чёрного хенли закатаны, предплечья покрыты узорами, которые начинают шевелиться, стоит мне задержать на них взгляд. В его коже угадывалась тонкая текстура, похожая на темную выделанную кожу, еще хранящую тепло кузницы — будто огонь когда-то лизнул её и оставил свой след навсегда.

Он лениво, с греховной небрежностью перекатывает между длинными пальцами палочку корицы. Ногти чуть длиннее обычного, кончики потемнели, словно их окунули в пепел. Когда он улыбается, сверкают зубы — настолько острые, что у меня начинают ныть дёсны, будто они прекрасно знают, для чего предназначены такие клыки.

У него тёмные волосы и челюсть, словно выточенная специально для самых порочных намерений. А глаза — карие, цвета тлеющих углей, с прожилками расплавленного золота, будто раскалённое стекло, медленно остывающее после обжига. После каждого моргания в воздухе ещё мгновение пляшет отблеск пламени.

От него пахнет дымом и сахаром, словно кто-то карамелизировал сам воздух, чтобы возвестить о его появлении. Воздух вокруг его плеч едва заметно колышется. Тени с любопытством тянутся к нему.

А жизнь в кафе идёт своим чередом: готовятся напитки, коверкаются имена, взбивается молоко. Никто не кричит. Никто не показывает на него пальцем.

Кем бы он ни был, само пространство сглаживает эту запредельность. И окружающим чертовски повезло. Люди вокруг него словно расплываются, будто я единственная идиотка, настроенная на нужную частоту. Во рту пересыхает, потому что инстинкт самосохранения ещё работает. А вот между ног? Предательски мокро.

— Мы знакомы? — спрашиваю я, потому что мама воспитала меня вежливой даже при встрече с… чем бы он ни был.

Его улыбка одновременно манит и угрожает, а клыки выглядят так, будто заточены специально для развлечений.

— Пока нет. — Он играет с палочкой корицы, по которой скользит тень его языка, а на лице медленно, ещё медленнее, чем улетучивается моё самоуважение, проступает новое выражение. — Ты сама этого пожелала. Мы такие вещи слышим.

— Я заказала латте, — говорю я. — Сезонное блаженство, взбитые сливки, капитализм. Нигде в меню не было написано «демонический член с рисунком на пенке».

— Демонический член ты заказала мысленно. — Он поднимает руку ладонью вверх. Линии жизни испещрены сажей. — Повтори, если не хочешь, чтобы я ушёл.

— Что повторить? — спрашиваю я.

— Ту часть, где ты пообещала душу за кофе. — Он склоняет голову набок. — Мы превосходные слушатели.

— Мы? — Слово вываливается из моего рта с глухим стуком.

Я оглядываюсь. Никаких демонов. Только очередь, бариста и мужик с ноутбуком, который делает вид, будто пишет сценарий. Ни крыльев, ни рогов. Ни вил. Вообще ничего, что можно было бы куда-нибудь воткнуть. Я делаю ещё глоток, потому что, даже если у меня начался психоз от испарений продукции Witchlight Wick Co., я всё равно допью свой грёбаный кофе. Приоритеты.

Напиток скользит по горлу, корица потрескивает на зубах, мускатный орех бархатом обволакивает глотку, а мозг истошно вопит: «МОЁ!»

Он следит за тем, как я сглатываю. Его зрачки расширяются до невозможного, чернота поглощает тлеющие угли, словно он освобождает внутри себя место для меня.

— С тобой будет весело.

— А я опоздаю на работу, — отвечаю я. Неправда. Я работаю с дивана. Сегодня мне нужно написать рекламный текст для аромата «Оргазм ведьмы», а значит, придётся выбирать между «перламутровым мускусом» и «лёгким привкусом удара черенком метлы», стараясь при этом не возненавидеть себя. Планирую заниматься этим в уггах, накрыв колени пледом.

— Я могу заставить весь мир замереть, — говорит он. — Я многое умею. Время ничего не значит. Имена — это валюта. Назови своё.

Я не называю настоящее имя незнакомцам, от которых пахнет поджогом и десертом, говорю я себе. Что, конечно, ложь.

— Хейзел, — отвечаю я.

— Хейзел, — повторяет он, словно пробуя моё имя на вкус. В его устах оно звучит непристойно, хотя остаётся всего лишь именем. — Мне нравится, как твой ротик наслаждается моими вкусами, Хейзел.

— Так, — говорю я. — Нет.

Он смеётся. От этого смеха возникает ощущение, будто мне на затылок легла чья-то ладонь. Я борюсь с желанием податься навстречу. Он вытаскивает салфетку из диспенсера и протягивает мне.

— Ты испачкалась. Позволь мне.

— Я и сама могу вытереть толстовку, — отвечаю я.

— Знаю. — Он не двигается. Просто продолжает держать руку протянутой. Салфетка совершенно безобидна. А вот его пальцы — нет. Костяшки покрыты шрамами, в складках кожи въелась сажа, а терпение острое, словно лезвие.

От этого ожидания по телу разлилось приятное возбуждение.

Моя толстовка намокла там, куда брызнули вспыхнувшие сливки. Я беру салфетку. Наши пальцы соприкасаются. Коричная пыль оставляет полоску на моей коже, и мне хочется слизать её с него, а не с себя.

Его взгляд останавливается на капельке пены в уголке моего рта. Такая мелочь, такая нелепость, совершенно не имеющая отношения к происходящему, но теперь всё внимание сосредоточено только на ней.

— Я могу помочь, — говорит он, наклоняясь ближе. — Или могу стоять здесь и раздевать тебя словами, пока ты не начнёшь умолять.

В моём мозгу происходит короткое замыкание, оставляя единственную мысль.

— Раздень меня.

— Хорошая девочка, — мурлычет он.

Под джинсами предательски задрожали колени.

Его голос становится ещё ниже, настолько низким, что, кажется, оставляет на коже отпечатки пальцев.

— Я бы приподнял твой подбородок, медленно попробовал тебя на вкус, слизал сливки и продолжал, пока ты не перестала бы стесняться. Положил бы большой палец тебе на язык, почувствовал, как смыкаются твои зубки, а потом заставил бы показать, насколько хорошо ты умеешь кусаться.

Он наклоняется, словно собирается поделиться секретом, и воздух превращается в коричный дым.

— Скажи «пожалуйста», Хейзел, и я буду медленно целовать тебя, ощущая на языке твою собственную сладость. А мы оба притворимся, будто всё ещё говорим о кофе.

Я молчу. И уж точно не сжимаю бёдра так, словно пытаюсь выдавить сок из фруктов. И совершенно определённо не пялюсь на его рот, будто уже видела его в чьём-то чужом влажном сне.

Кафе продолжает гудеть. Чей-то малыш пронзительно вопит из-за черничного маффина. Стаканчик в моих руках нагревается настолько, что жар приятно покалывает ладони даже сквозь картон.

Чек выползает из кармана толстовки, словно бумажная змея. Он не должен быть живым. Я ставлю стаканчик и прижимаю бумажку пальцами. Термочернила расплываются у меня на глазах. Номер магазина. Идентификатор бариста. Итоговая сумма. А ниже появляется новый текст, которого точно не было, когда я запихивала чек в карман.