— Мы не испортим ничего, что ты сама не попросишь испортить, — отвечает Джинджер, и от того, как он это произносит, у меня что-то отзывается между рёбрами, словно колокол, готовый вот-вот зазвонить.

— Отмечай свои квадратики, маленькая латте, — говорит Синнамон с соблазнительным терпением и кладёт ладонь на дверцу холодильника у меня за спиной.

Я прижимаю большой палец к пункту «МЯГКАЯ ФИКСАЦИЯ», потому что мне нравится точно знать, на что я соглашаюсь. Затем отмечаю «ЛАСКИ РТОМ», потому что хочу, чтобы меня боготворили жаркими прикосновениями губ и языка. Задерживаюсь на пункте «ОРГАЗМЫ» и оставляю квадратик пустым, потому что хочу принять это решение, когда придёт время. Мой палец замирает над пунктом «ПРИ ЗРИТЕЛЯХ».

Четыре пряных соблазна наблюдают за мной, не пытаясь подтолкнуть к решению.

Я ставлю галочку. Хочу, чтобы они видели меня и любили за то, какой громкой я становлюсь. Хочу убедиться, что, когда я открываю рот и позволяю себе быть услышанной, я никуда не исчезаю.

Квадратик наливается густым красным цветом, словно созревающий синяк. Зрелище приятно радует глаз и кажется чуточку безумным.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Натмег выдыхает с довольным облегчением и благодарностью.

Клоув буквально извивается от восторга, сияя порочным предвкушением.

Губы Джинджера смягчаются, словно облегчение можно ощутить физически.

Зрачки Синнамона расширяются, а затем сужаются, когда он сосредоточивает взгляд на мне. На всей мне. И от этого взгляда мои колени всерьёз задумываются о капитуляции.

— Иди сюда, — произносит Синнамон с уверенностью, превращающей просьбу почти в приказ. — Спиной к холоду. Я тебя согрею.

Дверца холодильника холодная. В конце концов, это её работа.

Я позволяю ей прикоснуться сквозь свитер к моим лопаткам, и это ощущение прокладывает в моём теле совершенно новую дорожку возбуждения.

Синнамон подходит вплотную, заполняя собой всё пространство передо мной. От него исходит жар, и всё его внимание сосредоточено на мне. Он придерживает меня, позволяя самой решить, насколько сильно на него опереться.

Я подаюсь к нему, пока мир не наклоняется именно так, как мне нравится.

Его ладонь поднимается и ложится мне на горло. В этом прикосновении читается: «Я удержу тебя, если ты этого захочешь». Моё тело отвечает мгновенно, влажно и совершенно бесстыдно.

— Цвет? — спрашивает он, вкладывая целый вопрос в одно слово.

— Зелёный, — отвечаю я, что довольно глупо, учитывая, что наше стоп-слово — «декаф», но он всё равно прекрасно понимает, что я имею в виду.

Он сохраняет лёгкое давление. Пальцы тёплые, а большой палец у моего пульса словно обещает нечто большее. Он наклоняется и целует меня так, будто мой ответ был даром, который он давно ждал возможности принять.

В этом поцелуе сахар, дым и язык. Он жадно целует меня, словно намерен изучить мой рот до мельчайших подробностей. Ладонью на горле удерживает мою голову под нужным углом.

Чек нагревается у меня в кармане, а потом мои колени решают предпринять нечто крайне рискованное.

Две ладони обхватывают мои бёдра и удерживают на месте, не отрывая от поцелуя. Это Натмег. Медлительный и жадный. Он довольно, сонно посмеивается, уткнувшись мне в шею.

— Милая, я ведь обещал изменить твоё отношение к слову «влажный», — произносит он. Его дыхание скользит по моей коже, заставляя пламя свечи дважды вздрогнуть.

— Повтори ещё раз, и я найду тебе занятие, — предупреждаю я, а он довольно мычит, словно именно этого и добивался.

Клоув появляется возле моих бёдер, расплываясь в ухмылке. Без лишних церемоний опускается на колени. Бантик из ленты съехал набок, а в глазах одновременно пляшут озорные искорки и светится нежность. Он открывает дверцу холодильника, и холод скользит вдоль моего позвоночника.

Баллончик со взбитыми сливками шипит, словно ревнивая змея, а Клоув ласково воркует с ним, будто с нашкодившим домашним питомцем.

— Успокойся, — говорит он баллончику, а затем обращается ко мне: — Раздвинь колени, ведьмочка.

Джинджер стоит сбоку от меня. Достаточно близко, чтобы при каждом вдохе его рукав касался моей руки, но при этом оставляет мне пространство, позволяя самой решить, хочу ли я на него опереться. Он смотрит на мой рот так, словно это молитва, которую он знает наизусть.

— Говори с нами, — произносит он. — Скажи, когда остановиться, а когда продолжать.

Вместо ответа я приподнимаю подбородок, сильнее прижимаясь к ладони Синнамона.

Он издаёт низкий, горячий звук одобрения, который прокатывается по моему телу и собирается жаром там, где ладонь Натмега скользит под край моего свитера. Его большой палец медленно описывает круги внизу моего живота. Каждое движение посылает новую волну жара прямо к клитору.

Клоув с театральной яростью встряхивает баллончик, и миксер начинает жужжать громче, словно предупреждает всех присутствующих, что сейчас кто-то собирается соврать.

— О чём ты соврал? — спрашиваю я, задыхаясь настолько, что мне уже не до вежливости.

— Сказал, что буду хорошо себя вести, — отвечает он.

— Только не переводи продукты, — предупреждаю я, потому что мои моральные принципы категорически запрещают позволять мужчинам портить мою еду.

— Ничего не пропадёт зря, — обещает он, и миксер успокаивается, удовлетворённый тем, что наконец услышал правду.

Натмег трётся носом о мою шею под самым углом челюсти, словно это его любимое место на моём теле.

— Сейчас заберёмся под одежду, детка, — шепчет он. — Кивни, если хочешь, чтобы мои пальцы оказались там, где тебе нужно. Если захочешь поменьше — скажи. Если побольше — тоже скажи. — Он ждёт моего кивка.

Я киваю.

Синнамон углубляет поцелуй и чуть сильнее сжимает ладонь на моём горле. Он чувствует, как я задумываюсь о силе давления, и ослабляет хватку, а затем снова осторожно пробует, словно хороший пекарь, проверяющий готовность теста. Когда я выдыхаю «да» ему в губы, он становится немного грубее, и это «да» отзывается в нас обоих.

Джинджер находит моё запястье и прижимает два пальца к его внутренней стороне. Это прикосновение удерживает на месте ту часть меня, которая норовит улететь куда-то прочь, когда мужчины меня желают.

— Дыши со мной, — произносит он, и мы дышим вместе. Медленный вдох, ещё более медленный выдох, пока обезумевшая колибри у меня в костях наконец не усаживается на жёрдочку. — Раскройся навстречу ощущениям. — Он крепко прижимает ладонь к моей спине. — Прими их. Оставайся здесь.

Клоув стягивает мои легинсы до колен с быстротой, которую обычно можно наблюдать только при ограблениях и во время чертовски умелого секса. Я бы, наверное, смутилась, если бы он не смотрел на меня так, словно перед ним настоящее произведение искусства.

Взбитые сливки прохладной сладкой полоской ложатся на мою кожу, а следом за ними скользит его рот. Язык Клоува горячий и невероятно умелый. Он ласкает меня с таким усердием, словно рассчитывает получить за это постоянную работу. Его довольное мычание вибрацией поднимается по моему бедру и проникает туда, куда мои бывшие парни так и не научились добираться.

Рука Натмега с неторопливой уверенностью скользит под мои трусики. Он гладит меня так, словно заново изучает знакомые места, расположение которых неправильно запомнил в прошлой жизни и теперь категорически отказывается повторять прежнюю ошибку. Он не проникает внутрь. Только описывает круги и дразнит, пока мои колени не перестают внушать доверие, а ладони не упираются в грудь Синнамона в поисках опоры.

— Пожалуйста, — произношу я, потому что специально предусмотрела возможность говорить о своих желаниях и теперь намерена ею пользоваться.

— Чего ты хочешь? — спрашивает Натмег с раздражающей нежностью.

— Пальцы, — с трудом выговариваю я. — Большой палец на клитор. И не останавливайся, пока я сама не скажу.

Клоув смеётся, уткнувшись в моё бедро, на этот раз совершенно искренне, и миксер снова успокаивается, довольно мурлыча.