Натмег зевает прямо посреди очередной лжи, словно ему лень даже отделять собственное враньё от сказок на ночь.

— Она попросила, — заявляет он, превращая домашний уют в оружие.

На пустой кухне сам собой включается миксер, словно маленький ябеда.

Натмег вздыхает, пойманный с поличным, но принимает поражение с достоинством.

— Ладно. Я гость. Который очень надолго задерживается. И у которого здесь есть зубная щётка.

— Никакой зубной щётки, — отрезаю я.

Клоув достаёт из кармана зубную щётку и ставит её в мой стаканчик с ручками. У щётки есть игрушечные глазки.

Я прислоняюсь лбом к двери и хохочу, пока во мне не расслабляется даже то, до чего ни одному инструктору по йоге не позволили бы добраться.

Нам удаётся заключить временное перемирие. Они не будут появляться в моей спальне без приглашения. Не станут менять погоду, если я сама не попрошу. Будут приходить, когда я позову их с помощью свечи, кружки, чека или собственного голоса, произнеся имя каждого, словно молитву с ароматом пряностей. А я не стану вызывать их в продуктовом магазине по субботам, потому что, по словам Джинджера, даже у ада есть свои пределы.

Они уходят так, как уходит туман.

Я остаюсь одна. С диваном, пахнущим кожей и сахаром, кухней, которая выглядит так, словно в неё влюбился пирог, и чеком, который то и дело нагревается у моего бедра, словно телефон в режиме вибрации.

Мне бы стоило вздремнуть. Но я не ложусь.

Немного прибираюсь, убираю пирог, стираю с холодильника отпечатки перепачканных мукой ладоней. На запястье у меня красуется ленточка. Где-то притаились наклейки, которые я обнаружу позже. Мой шарф перекинут через спинку стула с таким видом, будто только что отлично потрахался и теперь наслаждается сигареткой.

Моя нервная система гудит, словно высоковольтные провода. Ощущение не неприятное. Просто слишком громкое.

Я подхожу к полке, где храню свечи, потому что ирония в этом доме возведена в ранг религии. У меня их неприлично много. Профессиональные привилегии в сочетании с полным отсутствием самоконтроля.

Выбираю «Тыквенно-яблочное наслаждение с корицей», потому что купила её на распродаже два дня назад, наивно полагая, что приятный аромат поможет мне перестать орать на собственный мозг.

Ставлю свечу на стол, зажигаю спичку и убеждаю себя, что никого не собираюсь призывать. А потом поджигаю фитиль, словно лгунья, которая отчаянно хочет, чтобы её поймали.

Фитиль загорается. Пламя вспыхивает — маленькое, скромное. Аромат расплывается по комнате, словно дружелюбное привидение. У воздуха появляется вкус. Не дыма. Не яблок. Не тыквы. Вкус шутки, которая вот-вот превратится в целую историю.

— Эй, — обращаюсь я к свече. — Мы вообще-то обсуждали личные границы.

Пламя резко потрескивает, словно крошечный хлыст, явно довольное собой. Комната издаёт тихий вздох, а свет становится насыщеннее, будто на мой обычный день наложили красивый фильтр.

— Даже не думай, — предупреждаю я свечу, комнату и саму себя. Указываю на чек, словно это поводок. — Я сказала, что следующий этап будет завтра. Сегодня у нас были домашние посиделки. Сегодня мы флиртовали. Сегодня я сидела на коленях. Мы не собираемся…

Я обрываю себя на полуслове, когда чек начинает нагреваться.

На бумаге проступают новые слова, выводимые жадно закручивающимися завитками.

Я отступаю на шаг, и холодильник обиженно гудит. Из ниоткуда начинает сыпаться мука, лениво кружась, словно первый снег, и оседает на столешнице тонким белым слоем, наверняка нарушая сразу несколько санитарных норм. Баллончик со взбитыми сливками в дверце холодильника издаёт ревнивое шипение. Миксер обнадёженно мурлычет, словно кот, который притворяется, будто ему всегда разрешали забираться на стол.

Они появляются, как надвигающаяся гроза: не все одновременно, но с одинаковой неотвратимостью. Дверцы шкафчиков тихонько потрескивают от перепадов давления, словно моя кухня пытается продуть заложенные уши.

Первым появляется Синнамон, потому что он никогда не собирается быть вторым. Он выходит прямо из тепла моей плиты, словно само понятие жара принадлежит ему. Рукава чёрного хенли закатаны, а на губах уже притаился грех, которым он намерен со мной поделиться. От него пахнет жжёным сахаром и корой корицы, и этот аромат мгновенно проникает в самые потаённые уголки моего тела, изголодавшиеся по нему с той самой минуты, когда вчерашний день решил закончиться.

Натмег выскальзывает из тени возле моей кладовки. Долгий ленивый зевок, который каким-то образом научился принимать человеческий облик. Спортивные штаны, взъерошенные волосы, словно я уже успела поспать у него на груди, хотя на самом деле ещё ни разу этого не делала. Когда он смотрит на мой рот, его веки томно опускаются. Ухмылка так и говорит: «Я же обещал, что буду здесь, детка», хотя мы оба прекрасно знаем, что это я зажгла свечу и добровольно отдалась на милость хаоса.

Клоув выскакивает из-за кухонного острова с бантиком из ленты вместо галстука и весь в блёстках, на рассыпание которых по моему полу он, разумеется, разрешения не спрашивал. Не отрывая от меня взгляда, он прилепляет два игрушечных глазка на солонку.

Солонка выглядит глубоко оскорблённой, и я её прекрасно понимаю.

Джинджер появляется плавно, словно вечерние сумерки, полные сожалений. Сплошные бархатные тени и обещание правильных решений, о которых не пожалеешь, пока на коже не проступят синяки. На нём тёмная рубашка с закатанными рукавами. Руки чистые, челюсть напряжена так, как бывает у мужчин, заранее решивших взять всю вину на себя. Он коротко кивает мне, мягко и уверенно, а облегчение, поднимающееся у меня в груди, предательски выдаёт, насколько сильно я уже привыкла на него полагаться.

Пламя свечи послушно вспыхивает чуть ярче.

Чек снова нагревается, а затем на нём так быстро проступают новые строки, что бумага щекочет мне кожу.

Миксер включается с весёлым жужжанием. К нему никто даже не прикасался.

— Кто соврал? — спрашиваю я, потому что миксер у нас ябеда, и лично меня это чертовски радует.

Клоув хлопает в ладоши, словно малыш, только что открывший для себя удивительный мир звуков.

— Я сказал, что мы пришли попить чаю и поговорить о своих чувствах, — заявляет он с восторгом человека, совершающего преступление.

Миксер начинает вращаться быстрее.

Клоув указывает сначала на него, потом на собственную грудь с такой притворной невинностью, что не обманет даже младенца.

— Упс.

Синнамон смеётся.

— Мы здесь, потому что наша девочка зажгла маяк, — произносит он, и его взгляд скользит по моему телу так, словно меня ласкают тёплые ладони. — Пахнет согласием, которое уже как следует промариновалось. Готова выслушать наши доводы? В ход пойдут языки и полное разрушение твоего самообладания.

Слово срывается с моих губ раньше, чем паника успевает внести свои правки.

— Да.

Я не дура. Просто иногда моя безрассудность удивительно похожа на честность.

Я упираюсь обеими ладонями в столешницу и разглаживаю чек.

Термочернила слабо светятся, словно безумно рады, что их тоже пригласили поучаствовать. Квадратики, отмеченные вчера вечером, выглядят до неприличия самодовольными.

Новые варианты выстроились аккуратными рядами, и эта подчёркнутая вежливость выглядит совершенно непристойно.

— Правила кухни остаются в силе, — произношу я, и мой голос звучит на удивление ровно, хотя пламя свечи разгорается всё ярче. — Говорю «декаф» — всё немедленно прекращается. Говорю «пенка» — замедляемся. Вы не должны доводить меня до состояния, в котором я не смогу говорить. Никаких предположений. Если хотите большего — спрашивайте. И портить мой ковёр вам не позволено.