Он продолжает держать меня за руку, пока пульс не перестаёт отчаянно колотиться в запястье. Первым разжимает пальцы, чтобы мне не пришлось притворяться, будто я не цеплялась за него, словно утопающая. Затем смотрит в потолок.

Я изучаю его профиль, потому что это просто преступление — быть настолько красивым, когда думаешь, что находишься в безопасности.

— А что будет, если соперничающий двор решит выкинуть какую-нибудь глупость? — спрашиваю я, потому что остаюсь любительницей всё планировать, даже когда вся липкая и пьяная от эндорфинов.

— Выбранную добровольно связь будут уважать. — Он смотрит в окно.

Ночь ясная, как бывает только в городе, когда люди и погода словно заключают негласное соглашение вести себя прилично.

Чек нагревается и выплёвывает строчку, написанную почти чопорно.

— Им что, рассылку отправляют? — спрашиваю я, потому что от одного слова «уведомлены» мне хочется вздремнуть.

— Это скорее не рассылка, а воздух вокруг тебя, который теперь пахнет предупреждением «даже не пытайтесь», — отвечает он с усмешкой, и его злорадство направлено именно на тех, на кого нужно. — Если кто-нибудь попытается нарушить границы, мы узнаем.

— Ты скажешь остальным, что я попросила вас оставить меня себе? — спрашиваю я тихо, потому что эти слова кажутся заклинанием, которое нужно произносить очень осторожно.

— Скажу, — отвечает он и закрывает глаза. — Они скажут «да». А потом добавят «пожалуйста».

— Ты первым сказал «пожалуйста», — замечаю я с самодовольной нежностью, и он смеётся, уткнувшись в мои волосы.

Моё тело решает, что на сегодня война окончена, и намеревается одержать окончательную победу с помощью отдыха.

Мне снится погода, которая меня слушается. Снится кухонный пол, на котором переплелись пять тел, и четыре рта, называющие меня королевой без малейшей иронии. Снятся чеки, которые нагреваются, словно мурлыкающие зверьки, и угги, которые стали священным таинством, а не поводом для оправданий.

Когда я просыпаюсь незадолго до рассвета, за окном всё ещё темно. Внизу тихо гудит город.

Джинджер лежит на спине, сложив крылья, и по-прежнему держит меня за руку. Во сне он выглядит моложе, что совершенно нелепо, ведь он был древним ещё тогда, когда само понятие жара только научилось стыдиться.

Я целую его там, где крыло соединяется с плечом, и он улыбается, не просыпаясь.

Чек печатает одну строчку, маленькую, аккуратную и полную тихой радости.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Когда я захожу на кухню, миксер уже вовсю дуется. В воздухе висит мучная пыль, образуя обманчиво невинный ореол. Чек на холодильнике трепещет, словно заигрывает со мной.

Синнамон и Клоув стоят по разные стороны кухонного острова, едва не сталкиваясь носами, с ножами в руках. Не настоящими, конечно, а ярко-оранжевыми пилками для вырезания тыкв, повёрнутыми тупой стороной друг к другу. Но их перепалка от этого не становится менее острой.

— Ты режешь неаккуратно, — мягко замечает Синнамон, проводя плоской стороной пилки по запястью Клоува. Прикосновение больше напоминает поцелуй, притворяющийся угрозой.

— Мои надрезы — произведения искусства, — ухмыляется Клоув и с театральным изяществом проводит пилкой вдоль предплечья Синнамона. Костяшки обоих усыпаны блёстками, словно сама злоба записалась на вечер рукоделия. — А ты слишком усердствуешь.

Натмег сидит на столешнице и ест вчерашний пирог прямо из формы, лениво орудуя вилкой и полуприкрыв глаза. Само воплощение мужчины, который мог бы остановить войну, предложив кому-нибудь кусочек, но вместо этого предпочёл десерт.

— Оставьте немного девушке, которая вообще-то просила её накормить, — произносит он сладким голосом.

Джинджер стоит между ними, подняв ладони в примирительном жесте. Поза миротворца действует на всех, кроме тех двоих, для кого предназначена.

— Ножи опустили. Разбирайтесь словами, — пытается он урезонить их низким, рассудительным голосом.

Они обмениваются ударами пилок, словно мальчишки на заднем дворе, которые поклялись не драться, а потом всё равно пустили в ход кулаки.

Миксер начинает жужжать громче.

— Кто соврал? — спрашиваю я, даже не глядя на него.

— Я сказал, что спокоен, — отвечает Синнамон. Чаша вращается быстрее, выдавая его с головой. Он и глазом не моргает. — Соврал.

Клоув смеётся и сдувает блёстки с нижней губы.

— А я сказал, что буду хорошо себя вести.

Миксер взвывает на максимальной скорости, а затем захлёбывается и отключается в знак протеста.

Та часть меня, которая обычно старается поддерживать мир, демонстративно усаживается и отказывается работать. Мой шарф соскальзывает со стула, пытаясь сбежать из зоны поражения.

Я забираюсь на кухонный остров и выпрямляюсь во весь рост. Вокруг моих ботинок кружится мука. Четыре головы одновременно поворачиваются ко мне, словно флюгеры, наконец нашедшие север.

— На колени, — произношу я. Мой голос звучит негромко. Громче и не требуется. — Все четверо.

Синнамон опускается первым, потому что, разумеется, иначе и быть не могло. Покорность выглядит на нём непристойно: покрытые татуировками предплечья, склонённая голова и этот рот, словно музыкальный инструмент, ожидающий, когда кто-нибудь начнёт на нём играть.

Клоув с готовностью опускается на колени, его глаза сияют озорством, жестокостью и нежностью одновременно.

Натмег с ленивой грацией соскальзывает со столешницы, откладывает пирог и опускается на колени, словно грех, научившийся держать осанку.

Джинджер опускается последним, медленно, с благоговением. Его раскрытые ладони лежат на бёдрах, подбородок приподнят, взгляд твёрдый.

Я усаживаюсь на край кухонного острова, развожу колени и позволяю всем присутствующим понять, где теперь находится центр вселенной.

Чек нагревается, словно мурлыкающий зверёк. На нём изящными буквами появляются новые пункты.

Я прижимаю большой палец ко всем пунктам, кроме оргазмов — моих и их. Галочки расцветают насыщенным корично-красным цветом. Мои губы изгибаются в предвкушающей, почти жестокой улыбке.

— Никакого выбора, — произношу я голосом, острым, словно нож, научившийся доброте. — Я и есть ваш выбор. Хотите меня — заслужите послушанием. Ваши рты будут там, где я скажу, тогда, когда я скажу, и делать то, что я скажу. Никто не кончает без моего разрешения. Когда получаете желаемое, говорите «спасибо». А теперь скажите: «Да, моя королева».

Они произносят это одновременно, четыре разных голоса, объединённых одним и тем же жаром.

— Да, моя королева.

Я указываю двумя пальцами.

— Порядок обслуживания. Клоув, сюда. — Я постукиваю по внутренней стороне колена, и он буквально загорается от восторга. — Ты отвечаешь за поклонение. Синнамон, горло и рот. Не позволяй мне забывать о собственных словах. — Я провожу большим пальцем по нижней губе, и он резко втягивает воздух. — Натмег, руки и кормление. Если я перестану дышать, будешь дышать за меня.

Он улыбается, нежно и непристойно.

— Джинджер, похвала и пульс. Следи за моими глазами и не позволяй мне потеряться.

— Цвет? — спрашивает Джинджер машинально, с благоговейной серьёзностью.

— Зелёный, — отвечаю я. — «Пенка» — замедлиться. «Декаф» — остановиться. Если что-то непонятно, спрашивайте.

— Да, моя королева, — мягко и уверенно отвечает Джинджер.

Клоув устраивается между моих коленей и целует внутреннюю сторону одного из них. Затем поднимает глаза.

— Разрешите устроить небольшой беспорядок? — спрашивает он, впервые за всю свою блестящую жизнь проявляя вежливость.

— Разрешаю, — отвечаю я, и он довольно расправляет плечи.

Натмег медленно скользит одной ладонью под мой свитер снизу, а другой — сверху. Не пытается ничего получить, лишь согревает кожу там, где собирается попросить разрешения прикоснуться.