— Раскройся для меня, королева, — произносит он.

Я подчиняюсь.

Он помогает мне снять легинсы с ловкостью мужчины, который разбирается и в разумной экономии, и в благоговейном поклонении. Аккуратно откладывает их в сторону. Затем приносит форму с пирогом, погружает два пальца в заварной крем, пробует его и начинает кормить меня, медленно, сладко и липко.

Синнамон приподнимается ровно настолько, чтобы его губы оказались на уровне моих. Его ладонь ложится мне на горло.

— Прикуси, — приказывает он.

Я зажимаю его большой палец между зубами и сдавливаю именно с той порочной силой, которой он меня научил.

Его зрачки становятся чёрными, словно сама ночь. Он медленно наклоняется и завладевает моим ртом, будто это последний кусочек пирога. Никакой спешки. И от этого поцелуй просто сокрушительный.

Пальцы Джинджера находят внутреннюю сторону моего запястья, точку, где бьётся пульс, где пролегает карта моего согласия.

— Дыши со мной, — тихо произносит он, и его шёпот растворяется в воздухе.

Я подчиняюсь. Медленный вдох, ещё более медленный выдох, пока острые углы окружающего мира не сглаживаются.

Клоув ласкает меня языком, заставляя раскрываться всё сильнее, словно выводит непристойную молитву, медленную и кощунственную. Он буквально вылизывает слово «пожалуйста» прямо в мою киску, будто уверен, что именно там обитает Бог. Его язык движется осторожными, размеренными движениями, хотя он намеренно устраивает беспорядок. Ладони плотно прижаты к моим бёдрам, удерживая меня там, где я сама решила оказаться. Когда я начинаю двигаться навстречу его языку, он стонет, и этот звук пронзает меня насквозь.

— Посмотри на меня, — произносит Синнамон, касаясь моих губ своими. — Посмотри на себя. — Он приподнимает мой подбородок и поворачивает голову к зеркально блестящей дверце духовки, чтобы я могла увидеть отражение собственного рта и то, как он подчиняется.

Мои губы уже припухли. Во взгляде читается сытое удовлетворение. Мне нравится.

Пальцы Натмега проникают внутрь меня и терпеливо сгибаются, словно маленькие крючки, превращая всё моё тело в раскалённую проволоку. Другой рукой он обхватывает меня под коленом, нежно, но уверенно заявляя на меня свои права.

Он набирает ложку пирога и подносит к моим губам. Когда я принимаю угощение, он улыбается так, словно я только что подарила ему чудо.

— Умница, — мурлычет он. — Моя сладкая девочка. Вот так, кушай.

Я позволяю первой волне удовольствия подступить совсем близко, а затем жадно ускользаю от неё.

— Меняемся, — произношу я, сохраняя ровное дыхание. — Синнамон, вниз. Клоув, наверх. Джинджер, поцелуй мою руку. Натмег, продолжай в том же ритме.

Они двигаются словно единое тело, подчинённое одной воле.

Синнамон опускается на колени у края столешницы и смотрит на меня так, словно поклонение — самая честная профессия на свете. Сначала он медленно ласкает меня языком, а затем его движения становятся целенаправленными и настойчивыми.

Клоув поднимается ко мне и завладевает моими губами. Поцелуй получается влажным и беспорядочным, блёстки царапают щёку, и позже я обязательно притворюсь, будто мне это не понравилось.

Джинджер целует костяшки моих пальцев и шепчет только три слова: «Да», «умница», «моя».

Натмег продолжает нежно сгибать пальцы внутри меня, сохраняя прежний ритм, пока мои пятки не начинают барабанить по дверцам шкафчиков, а дыхание не сбивается.

— Слова, — мягко напоминает Джинджер.

— Да, — отвечаю я достаточно громко, чтобы это прозвучало как непреложная истина. — Ещё.

Синнамон смеётся, не отрываясь от моей киски. Звук получается порочным и восторженным. Затем он начинает сосать мой клитор, глубоко и размеренно, именно так, как мне хочется, потому что я сказала ему, а он послушался.

Когда я тяну Клоува за волосы, его поцелуй становится жаднее, и он жалобно скулит мне прямо в рот.

Пальцы Натмега замедляются, а когда я, задыхаясь, произношу «пенка», двигаются ещё медленнее. Затем я киваю, разрешая продолжать, и он снова задаёт ритм.

Рука Джинджера ни на мгновение не покидает моего запястья. Пульс бешено колотится под его пальцами, но постепенно успокаивается от одного лишь прикосновения.

— Перестаньте бороться друг с другом, — произношу я, растягивая слова, словно медленно разливаю мёд. В моём голосе одновременно звучат угроза и нежность. — Боритесь за меня. Хотите занять какое-то место? Попросите.

— Между твоих бёдер, — мгновенно отвечает Синнамон, совершенно не стесняясь.

— Разрешаю, — выдыхаю я, и он стонет так, словно я только что поставила официальную печать.

— Хочу целовать твою грудь, — произносит Натмег настолько вежливо, что мне хочется убить его за эту невыносимую сладость.

— Да, — отвечаю я.

Сначала его губы нежно и жадно ласкают мою грудь сквозь бюстгальтер, а когда я киваю, он забирается под ткань.

— Губы или горло, выбирай, — предлагает Клоув, едва не подпрыгивая от нетерпения получить своё задание.

— Горло, — отвечаю я, потому что хочу почувствовать себя чьей-то собственностью, но так, чтобы это чувство меня не поглотило. — Оставь метку там, где он ещё не оставил.

Клоув кусает меня нежно, сладко и осторожно, а я выгибаюсь навстречу, словно похотливое растение, тянущееся к солнцу.

— Твою руку в своей, — произносит Джинджер истончившимся, надломленным именно так, как мне нравится, голосом. Он не просит большего. Знает, что самое важное у него уже есть.

— Да, — отвечаю я с жаром.

Я прижимаю большой палец к пункту «ОРГАЗМЫ (МОИ)», и чек нагревается. Я нарочно удерживаю себя на самом краю, словно издеваясь над собственным телом.

— Скажите, кто вы, — приказываю я, словно королева, требующая переклички. — Вслух.

— Синнамон, — первым отвечает он, прижимаясь горячими губами к моей киске. — Твой Синнамон. Твоя искра.

— Натмег, — нежно и тихо произносит он, касаясь губами моей кожи. — Твоя нежность. Твоя сладость.

— Клоув, — в его голосе слышатся смех и обещание укусов. — Твоя беда. Твой вызов.

— Джинджер, — шепчет он у моего пульсирующего запястья. — Твоя опора. Твоя буря.

— Хорошо, — произношу я с гордостью, от которой хочется быть жестокой. — А теперь скажите, кто я.

— Наша королева, — отвечают они хором, быстро и жадно.

Я позволяю волне накрыть меня, не закрывая глаз, обнажив горло и раскрыв рот в крике, который, надеюсь, это здание запомнит навсегда.

Комната отвечает музыкой. Миксер мурлычет, словно кот, благословлённый самим хаосом, стекло духовки отражает моё раскрасневшееся лицо, а чек печатает «УДОВЛЕТВОРЕНИЕ: В ПРОЦЕССЕ», будто ведёт прямую трансляцию происходящего.

Я кончаю сначала медленно, а затем с сокрушительной силой. Их стремительное повиновение вырывает из меня вторую волну наслаждения.

— Хорошая девочка, — шепчет Синнамон прямо в мою киску, которую уже успел довести до полного изнеможения.

Натмег стонет, когда мой сосок скользит по его языку, и я, кажется, сейчас умру от одной только мысли о том, насколько непристойно это звучит у меня в голове.

Клоув смеётся, тихо и необузданно, и целует моё горло, словно пытается проглотить само удовольствие.

Джинджер просит меня остаться, и я остаюсь, потому что он никогда не лгал мне о том, чего стоит остаться и что это может подарить.

Когда моё тело наконец перестаёт стремиться к новым вершинам, я перевожу дыхание. Я пьяна от власти разрешать, от сахара и от вида четырёх мужчин, стоящих передо мной на коленях.

Я тяну Синнамона за волосы.

— Назад. Руки на бёдра.

Он послушно отстраняется. Его рот — оружие, которое он терпеливо ждёт разрешения снова пустить в ход.

Я указываю на рот Натмега.

— Оближи его пальцы, — приказываю я. Натмег повинуется, берёт в рот липкие пальцы Клоува и начисто облизывает их, издав настолько непристойный вздох, что мне хочется разлить этот звук по бутылочкам.

— Теперь твоя очередь, — говорю я Джинджеру, потому что вселенная задолжала мне одно нежное сокрушение. — Ртом.