Чек в моём клатче теплеет. На нём появляются новые квадратики, аккуратные и непристойные.

Я смотрю на них. Они смотрят на меня так, словно слышат, как мои соски шепчут: «Пожалуйста». Я прижимаю большой палец к пунктам «ВАННАЯ», «ЗЕРКАЛО», «ПРИ ЗРИТЕЛЯХ», «МЕТКИ» и «ПРЕЗЕРВАТИВЫ». «РИСК БЫТЬ ЗАМЕЧЕННЫМИ» оставляю пустым, потому что хочу сохранить хотя бы иллюзию уединения. Пункт «ОРГАЗМЫ» терпеливо ждёт своей очереди, словно маленький самодовольный квадратик. Я захлопываю клатч и зажимаю его под мышкой.

— А ты у нас какая ведьма? — спрашивает Клоув, поправляя лавровый венок на моей шляпе.

— Порочная, — отвечаю я. Беру стакан Натмега и делаю глоток. Напиток крепкий. Самогон и чистое озорство. На вкус он словно нечто, что поможет мне пережить последствия собственных решений.

Синнамон осторожно поддевает костяшкой пальца мой подбородок и поворачивает моё лицо к себе.

— Порочность тебе идёт, — произносит он так тихо, чтобы слышала только я. — В ванную, маленькая латте. Пока я окончательно не забыл, как вести себя прилично.

Дом битком набит блёстками, театральным гримом и сексуальными фантазиями на тему персонажей поп-культуры, на которые никто не выдавал разрешения. Зомби трутся о развратных Пикачу. Мы проходим мимо парочки, которая так яростно целуется взасос, словно они пытаются высосать друг из друга души при помощи языков.

Клоув как ни в чём не бывало приклеивает игрушечные глазки к их стаканчикам прямо посреди поцелуя, словно озабоченный гоблин, помешанный на рукоделии.

Коридор второго этажа заполнен людьми в костюмах и блёстках, а очередь в ванную растянулась на целую милю. Каждый третий осыпает окружающих стразами, словно феромонами.

Клоув исчезает и вновь появляется возле двери. Вытряхивает из рукава маленькую табличку с вампирской символикой и вешает её на дверную ручку. Драматичным готическим шрифтом на ней написано: «НЕ РАБОТАЕТ».

Очередь разочарованно стонет и расходится.

Клоув распахивает дверь и кланяется.

— Ваш трон, — объявляет он.

В ванной пахнет запретными удовольствиями из Bath & Body Works и призраком оргии на фестивале Coachella¹². Я делаю глубокий вдох. Вот как пахнет грех. На бачке унитаза стоит корзинка с тампонами и коробкой презервативов. К коробке приклеены игрушечные глазки.

Я смотрю на Клоува.

Он изображает самое похотливое на свете скаутское «честное слово», обнажая клыки и подмигивая так, что от одного этого подмигивания по закону уже можно забеременеть.

Миксер у меня дома сейчас просто надрывался бы от воплей.

Я закатываю глаза, но всё равно смеюсь.

— Пять минут, — говорит Джинджер, закрывая за нами дверь. Его рука уверенно и неторопливо поворачивает замок. — Десять, если понадобится. Могу прикрыть тебе рот или дверь. Выбирай сама.

От того, как он это произносит, мне хочется напрочь провалить все нормативы по управлению временем.

Комната маленькая. Зеркало над раковиной уже запотело по краям от тепла тел и дыхания гостей. На занавеске для душа красуется безвкусный узор из паутины. Сантехника достаточно чистая. По обе стороны раковины стоят две искусственные свечи, мерцающие так, словно им платят за подглядывание.

Синнамон берёт меня за бёдра и разворачивает лицом к зеркалу. Его ладони крепко удерживают меня, а моя спина прижимается к его груди.

Я выгибаю позвоночник, словно моё тело уже знает, что сейчас произойдёт, и хочет заранее начать умолять.

От него исходит жар, неприятности и запах жжёного сахара. Игрушечный топор с грохотом падает на кафель. Одним движением Синнамон сбрасывает подтяжки. Его губы находят мою шею и выбирают на ней местечко. Пока ещё не оставляют следа, но уже заявляют свои права.

Натмег пристраивается рядом со мной и прислоняется к раковине, словно грешник, вышедший на перекур. Он приподнимает край простыни, обнажая слишком много кожи и одновременно ровно столько, сколько нужно.

Клоув опускается на пол, весь сверкающий блёстками и соблазном. Его плащ растекается вокруг, словно он собирается совершить нечто противозаконное с моей душой. Его взгляд останавливается на моих колготках, и, клянусь, я вижу, как он пытается договориться с законами физики.

Джинджер занимает пост у двери, не сводя глаз с ручки. Его внимание становится стеной, на которую я могу опереться.

— Голос для приличного общества, — произносит Клоув нежно и непристойно. — Весь дом прислушивается, так что давай дадим ему повод постонать.

— Тогда действуй эффективно, — отвечаю я, и Синнамон смеётся так, словно кто-то высек искру из кремня.

Ладонь Синнамона скользит вверх по моему телу и ложится на горло. Он наблюдает за моими глазами в зеркале. Ждёт кивка так, словно это лучший наркотик на свете.

Я киваю.

Он надавливает достаточно сильно, чтобы завладеть моим дыханием. Целует меня в челюсть и велит раскрыться. И я подчиняюсь, размыкая и губы, и ноги.

Он медленно вводит палец мне в рот, проверяя границы дозволенного.

Я прикусываю его ровно настолько, чтобы он резко втянул воздух сквозь зубы.

Его член упирается мне в задницу — твёрдое обещание без малейшего намёка на извинения. Он заменяет палец коричной палочкой, заявляя на меня права при помощи вкуса и ощущений на языке.

Пальцы Натмега проскальзывают под подол моего платья с уверенностью мужчины, который прекрасно понимает, насколько близок к божественной каре. Он осторожно стягивает мои колготки до середины бёдер, не порвав их, потому что это хорошая пара и он уважает мой бюджет.

И эта забота возбуждает меня гораздо сильнее, чем следовало бы.

Одну руку он оставляет на моём бедре, тёплую и направляющую. Вторая скользит между ног. Сначала медленные поглаживания, осторожные прикосновения к разгорячённой плоти, словно он заново обретает веру. Моё отражение заливается румянцем. Губы крепче сжимаются вокруг коричной палочки.

Я наблюдаю за ними в зеркале, и выражение моих собственных глаз непристойное и до невозможности живое.

— Цвет? — спрашивает Джинджер голосом, похожим на туго натянутый бархат.

— Зелёный, — шепчу я сквозь сжатые вокруг корицы губы, уже совершенно потеряв голову и готовая ко всему. Ну же, возьми меня.

Клоув подцепляет пальцами мои трусики и стягивает их вниз, к колготкам.

Воздух касается обнажённой кожи, словно сплетня: острый, холодный и бесцеремонно любопытный.

Он мягко разводит мои колени, сияя так, словно его пригласили за самый почётный стол на пиру. Целует внутреннюю сторону колена и прижимается лицом к моей киске. Блёстки щекочут кожу, и я уже знаю, что потом, в душе, мне это ещё аукнется.

Я люблю его всем сердцем и одновременно хочу придушить бархатной лентой. Просто у нас такой язык любви: оральная одержимость и убийство.

Синнамон впивается зубами в мою ключицу, оставляя подпись из синяков. Завтра я буду обводить её пальцами перед зеркалом и стараться не краснеть, словно девчонка, прекрасно знающая, на что согласилась в ванной чужого дома.

Он проводит языком по укусу, словно вырос в церкви, где покаяние совершалось ртом, а прощение сопровождалось стонами.

— Моя. И украшать тебя буду я, — произносит он.

Натмег меняет положение, слегка прижимая меня своим телом к стойке. За моей спиной — грудь Синнамона, передо мной — зеркало и расслабленный греческий бог. Натмег вводит в меня два пальца, и я начинаю распадаться на части с постыдным энтузиазмом.

Раковина сочувственно скрипит.

Он задаёт неторопливый, терпеливый ритм. Меняет угол.

Мои колени пытаются вывесить белый флаг, но безуспешно.

Он целует меня в уголок рта, рядом с коричной палочкой, словно мы старая супружеская пара, которая пришла на вечеринку и притворяется приличной.

Клоув ласкает меня ртом, словно человек, впервые пробующий дождь на вкус. Он одновременно восторженный и точный, жадный и внимательный — воплощение всех тех противоположностей, которые, как я раньше и не подозревала, могли уживаться в одном человеке. Раньше парни понимали меня лишь наполовину и считали, что этого достаточно. Клоув стонет, не отрываясь от меня, и вибрация отзывается именно там, где нужно.