Я стягиваю колготки, смываю помаду, а затем останавливаюсь в дверях спальни и прислушиваюсь.

Джинджер развалился поверх моего одеяла, словно само искушение, пытающееся выдать себя за образец хороших манер. Его рубашка расстёгнута ровно настолько, чтобы мои соски восприняли это как личное приглашение. Он не открывает глаз, пока я не переступаю порог. Но стоит мне войти, как его взгляд становится острым и понимающим, словно он только и ждал сигнала к действию. Когда я подхожу ближе, мышцы на одном из его бёдер напрягаются.

Мой рот забывает, для чего предназначен.

Он всегда прислушивается, и от этой мысли мне вроде бы должно становиться не по себе. Вместо этого я чувствую себя настолько безоговорочно, до глупости защищённой, что хочется разозлиться на всё своё прошлое.

— Ты сказала, что хочешь поговорить, — произносит он. В его голосе слышится осторожность, рождённая опытом, а не страхом. — Я буду говорить. А ты в любой момент можешь попросить меня остановиться.

Я откидываю одеяло и забираюсь в постель рядом с ним.

Кровать уютно обнимает нас.

Мой чек теплеет. На нём появляются новые квадратики.

Он замечает мой взгляд и улыбается той особенной улыбкой мужчины, который знает, что ему поклоняются, но всё равно хочет заслужить это поклонение.

— Выбирай то, что поможет тебе почувствовать собственную силу, — говорит он.

Я придвигаюсь ближе под одеялом, и его ладонь находит изгиб моей талии.

Его большой палец лениво выводит круги чуть ниже края моей футболки. Обнажённая кожа, горячее дыхание, священный грех. Ничего непристойного не происходит. И одновременно происходит всё самое непристойное.

Я касаюсь пунктов «ПОСТЕЛЬ» и «ДЕРЖАТЬСЯ ЗА РУКИ», потому что хочу, чтобы меня обнимали, но при этом мои губы оставались свободными. Чтобы признаваться, умолять, пробовать на вкус. Во что бы это ни превратилось, я хочу оставаться в полном сознании, быть искренней и влажной от желания.

Он поворачивается на бок, скользя ладонью по моему животу.

— Всё ещё выбираешь? — спрашивает он, касаясь губами моей скулы. — Даже сейчас?

Я киваю, затаив дыхание.

Его ладонь слегка сжимается, словно он запоминает, как ощущается моё «да».

Я отмечаю пункты «ПОКЛОНЕНИЕ КРЫЛЬЯМ» и «ПОХВАЛА», потому что хочу хоть раз увидеть, как он сам тает от удовольствия. Квадратик «ОРГАЗМЫ» остаётся пустым и терпеливо ждёт.

— Расскажи мне, — прошу я. Я не хочу бояться, поэтому произношу это прежде, чем страх успеет подняться наверх и затеять перестановку мебели.

Он поворачивается ко мне лицом, и его взгляд кажется чем-то, за что ему приходится платить. Не потому, что это трудно, а потому, что всё по-настоящему.

Никто ещё не смотрел на меня так, словно собирался остаться рядом, даже когда придётся разбираться с последствиями.

Он открывает рот, замолкает, а затем начинает говорить с осторожностью человека, босиком ступающего на священную землю. Словно я могу в любой момент сбежать, расплакаться или поцеловать его так крепко, что он не успеет договорить.

— Латте был не шуткой, — произносит он. — Он был инструментом. Сигил на молочной пенке служил указателем к контракту, условия которого ты уже наполовину выполнила. Ты обратилась с просьбой, и она была предельно точной. Такая точность встречается редко.

Пока он говорит, костяшки его пальцев скользят по внутренней стороне моего бедра, помогая мне оставаться в настоящем, в то время как его голос переписывает всю грёбаную картину мироздания.

— Обычно люди хотят внимания, но не желают иметь дело с последствиями. Ты хотела настоящего жара, а не представления. Ты попросила, чтобы твой сезон что-то значил.

Я прижимаю ладонь к его груди, прямо над сердцем.

Он накрывает её своей большой, тёплой рукой, затем наклоняется, целует мою шею, не пуская в ход зубы, и выдыхает в ложбинку у основания горла что-то похожее на «спасибо».

Он внимательно следит, не вздрогну ли я.

Но я не вздрагиваю. Переплетаю наши пальцы, и он сжимает мою руку так, словно всю жизнь ждал, когда кто-нибудь поймёт, как именно нужно держать его за руку, и осознанно ответит на его прикосновение.

— Двор Тыквенных Пряностей, — продолжает он, — один из сезонных кланов. Мы отвечаем за осенние желания, устойчивость погоды, настроение урожая и домашний очаг. Когда смертная обращается с достаточно точным призывом, Двор отвечает квартетом. Соль, сладость, искра и опора. Синнамон — искра. Натмег — сладость. Клоув — озорство, а это своего рода соль. Ну а я — опора. — Он улыбается, не обнажая зубов. — Джинджер. Жар, который исцеляет. Буря, которая знает, когда пора разразиться.

Он говорит всё это так, словно ему стыдно произносить подобные вещи вслух, но при этом он слишком честен, чтобы поступить иначе. Его слова попадают прямо в середину моей груди, туда, где мой психотерапевт когда-то рисовал свои схемы.

— Значит, вы погодные мальчики с дополнительными привилегиями, — говорю я, потому что шутки помогают мне держаться, когда хочется сложиться пополам.

— Да. — Его взгляд смягчается. — И нет. Мы поддерживаем равновесие погоды, потому что это необходимо миру. А тебя мы питаем, потому что ты сама попросила утолить свой голод. — Он один раз сжимает мою руку. — Чем чаще ты выбираешь нас, тем сильнее мы становимся. Чем сильнее мы становимся, тем безопаснее тебе. Наша связь — не поводок. Это петля, которую ты затягиваешь каждым своим «да».

— А если я перестану вас выбирать? — Я уже знаю ответ. Но всё равно спрашиваю, потому что даже мои кости заслуживают услышать его вслух.

— Если ты отвергнешь связь, — отвечает он, — узы ослабнут. Наша сила постепенно рассеется, пока не станет частью окружающей магии. А ты превратишься в желанную добычу для соперничающих Дворов, потому что такая точность, как у тебя, встречается редко. Кто-нибудь обязательно попытается присвоить тебя, не спрашивая согласия и не предлагая никаких квадратиков.

Его челюсти сжимаются. В этом движении таится тихая жестокость, не имеющая ко мне никакого отношения, зато явно связанная с прошлым.

— Они назовут это романтикой. А на деле это будет вывоз трофея.

— Вывоз? — повторяю я.

— Когда нечто забирают из родного дома, чтобы доставить удовольствие коллекционеру. Мы никого не вывозим. Мы ухаживаем. Либо ты находишься в центре всего, — произносит он тихим, смертельно опасным голосом, — либо мы просто чудовища, играющие в счастливую семью. — Он сжимает моё бедро.

Моя грудная клетка расширяется, словно пытается перерасти собственный страх. Комната покачивается перед глазами. Но на этот раз не от паники, а от невыносимой тяжести осознания, что меня могут желать настолько сильно и при этом совершенно не стыдиться своих чувств.

Я прекрасно знаю, каково это — быть вывезенной в качестве трофея. Парни с нежными руками, которым нравилось, когда я молчала. Руководители, обожавшие мои тексты, но просившие меня вести себя потише на совещаниях. Друзья, которым я нравилась только в роли ходячей шутки.

Раньше я старалась стать как можно незаметнее, лишь бы пережить их ненасытные аппетиты. Но сейчас всё иначе. Сейчас меня приглашают стать такой же огромной, как сама погода.

Страх вспоминает о своих обязанностях. Подступает к горлу, заговорив голосом из прошлого и прихватив с собой список всех моих ошибок. Я слышу древнюю, до боли знакомую мантру: мужчины, которые обещают «никогда», на самом деле подразумевают «при первой же возможности».

— Декаф, — произношу я достаточно отчётливо, чтобы паника услышала, как я называю её по имени, и послушно уселась на место.

Он переворачивается на спину и протягивает мне вторую руку.

Я беру обе его ладони и медленно дышу вместе с ним, пока комната не перестаёт крениться, грозя сбросить меня в пропасть.

Целую минуту он молчит. Это осознанный выбор. Своим молчанием он показывает мне, что право произнести следующую фразу принадлежит только мне.